Алан Черчесов - Вилла Бель-Летра

— Высокопарная белиберда, — припечатал Расьоль и, войдя в раж, чуть не сплюнул себе на колено, забытое по легкомыслию на подлокотнике. — Небрежная работа болезненного воображения. Ничего у них там не разбивалось, а вот тело его к ее прелестям и вправду не допустили. Пришлось отдуваться бедняге Фабьену. Уж он-то, надо думать, не ударил лицом в грязь…

— И не надоело вам корчить из себя мексиканского мачо, проглотившего на спор сомбреро? — перебил Суворов и хитроумно добавил огня: — Мне кажется, Дарси подметил то, что от нас с вами непростительным образом ускользнуло: строки Пенроуза вполне можно прочитать так, будто его ночная встреча с Лирой фон Реттау не только предшествовала рассвету, но и не дождалась его. Скажите, Оскар, я правильно вас понимаю: вы считаете, эта дамочка не удовлетворилась единственным посещением? И потому допускаете, что при желании ее могло хватить на двоих? Когда же Пенроуз уразумел, что, уйдя от него, она направилась к Горчакову, это его так расстроило, что он почти потерял рассудок и отважился ее убить?

— Ничего себе! — запамятовав про травму, Расьоль подскочил в своем кресле и взвыл: — У-у-у… У-у… У, у, у!.. У-у меня слов нет! Это ж надо! Значит, Пенроуз и Горчаков позабавились, а Фабьен в отместку поимел ее труп, да и то — на бумаге? Так, что ли? Ничего себе! Да вы извращенцы, господа. Притом наглые!..

— Успокойтесь, Расьоль, — сказал Дарси. — Я вовсе не утверждал, что вторым в ту ночь был Горчаков. Мог быть не он, а Фабьен…

— Но — вторым? Хорошо же вы все разложили! А потом ваш Пенроуз утопил, как котенка, девицу, предложив горюющим олухам бросить жребий, кто из них все же был там вторым? Чудеса! Не находите, Георгий?

— Дуэль! — вспомнил Суворов. — Он подстроил дуэль. Я понял! Дарси считает, что, если Пенроуз не знал, кто из них был вторым, но догадывался, что вторым кто-то все-таки был, он решил отомстить им обоим, спровоцировав ссору. Так, по крайности, мог он разделаться с тем из двоих, кто делил фифти-фифти с удачливым третьим его, Пенроуза, подозрения. Вот что было, считает коллега. Я прав? Но на всякий пожарный он стал еще и нести околесицу в ходе допросов: дескать, если кого-то из двух упекут — поделом… Ну, Дарси, вы и эквилибрист! Ни за что б не подумал.

Расьоль брызнул слюной:

— Идите вы к черту! Желательно — оба.

Но предпочел уйти первым. Он рванул было вон, но, вспомнив про тумбочку, заковылял обиженно в сторону лестницы. Дарси и Суворов обстоятельно слушали, как та скрипит в такт шагам.

Без француза беседа не клеилась. Да и ночь, очернив все пространство окна, подгоняла прощаться. Расставшись минут через пять, они разошлись по своим этажам.

Войдя к себе в номер, Суворов обнаружил, что одиночеством там и не пахнет: со стороны озера доносилось громкое тупанье, перемежаемое визгливым смехом толпы и карканьем ди-джея в микрофон. Первым делом напрашивалось закрыть дверь на балкон, однако это не помогло: в стены бухало, словно кувалдой, басами, отдаваясь бренчанием окон, но как бы не в тон. Пол дрожал и чесался. Настольная лампа делала «т-ссс…».

Без балкона стало вскорости тесно и душно, как в джунглях. Открыл.

С балкона подумал: музыка — это когда душа изнутри — и наружу. А когда дрелью снаружи — в нутро, да еще без души — это хрен знает что…

Где-то снизу подробно ругался Расьоль.

Где-то рядом и снизу клубился дымок из пахучего Дарси.

Где-то ниже по миру бежал, задыхаясь, испуганный слон.

Что еще?.. Да вроде бы все.

Хотя нет, разве вот что: все двери на вилле в итоге были заперты прочно на ключ. Насколько известно, в эту ночь тень Лиры фон Реттау ни в одну из них не впустили…

Утром у себя под дверью Дарси обнаружил конверт. В своем очередном послании из неведомого далека Элит Турера сообщал, что 14 июня (стало быть, сегодня), в 16.00 на виллу Бель-Летра прибудет г-жа Гизела Фабиш, журналистка. С присущей его стилю витиеватостью льстивый испанец почтительно испрашивал у Дарси «оказания неоценимой услуги», суть которой сводилась к тому, чтобы выкроить из своего «всецело отданного творческим свершениям времени» час для интервью. «Я искренне полагаю, — заключал свою просьбу Турера, — что хлопоты, доставленные Вам общением с этой яркой особой, будут щедро восполнены удовольствием открытия в ней редкого обаяния и ума».