Алан Черчесов - Вилла Бель-Летра

Во-первых, она вошла навеки (как точно здесь это слово!) в историю.

Во-вторых, вошла туда навсегда молодой и, признаться, смазливой, что явствует из двух портретов, сделанных в тот самый год.

В-третьих, она вплыла туда в ореоле легенды утопшей русалкой, как жертва великой (см. список имен!), но низменной ревности или любви.

В-четвертых, ее средств оказалось довольно, чтобы продолжить круиз даже после того, как уставший экспресс притормозил у шлагбаума с круглой отметкой «2000»: тому доказательством их, Расьоля с компанией, на вилле сегодня присутствие.

В-пятых, пожар, случившийся в ауслебенском доме сразу после исчезновения досточтимой хозяйки, лишь подтверждает эти догадки: тут ощутим почерк бывалого шахматиста, набившего руку на партиях в блиц, — достаточно вспомнить ее разминочные потешные поединки, когда она назначала свидание, но сама на него не являлась, ставя сопернику мат в один ход.

В-шестых, пресловутая рукопись Якоба Беме, набор которой со страху рассыпали сразу по смерти ее бедолаги-отца, так никогда и не была предъявлена взорам жаждущей публики, хотя Лиру о том и просили — если не опубликовать, так хотя бы дать ознакомиться с текстом профессорам-богословам. Фрейлейн была непреклонна: как повар, знающий толк в редких специях, она понимала, что Беме нужен ей на потом — добавить пикантное зернышко мистики в уже закипавший в кастрюльке сюжет. Неслучайно, по слухам, рукопись эта так и сгорела в секретере фон Реттау, ключ от которого она постоянно носила с собой.

В-седьмых, рожденная смертью особа вполне могла испытывать шизофренический интерес к идее своего бессмертия — если не физического, так наглядно-символического, а наша смышленая Лира была без ума от символики (здесь сошлемся на фрески и надпись на арке).

В-восьмых, идея бессмертия вплотную ее подводила к идее двойной — вот она, сублимация энергии возмещения по утрате обоих родителей! — или, скажем, раздвоенной жизни, услаждающей аппетит ее извращенной фантазии. Подыскать себе где-нибудь тихий приют — с ее-то деньгами! — было проще простого. Поменять свое имя, сочинить под него удобное прошлое, стать невидимым двойником себя же самой — чем не драма! При этом никто не дерзнет оспаривать авторство, потому что элементарно пьесу эту никто никогда не прочтет: драма, написанная для Лиры фон Реттау ее же придворным и преданным автором — Лирой фон Реттау. Написанная, заметим, не словами, а судьбами, и поставленная в декорациях терпеливого времени на просцениуме знаменитого своей тягой к фривольным комедиям театра — истории!

В-девятых, не будем сбрасывать со счетов и примитивное наслаждение шулера, сумевшего припрятать в рукаве все имевшиеся козыри.

В-десятых, добавим сюда же возможность использовать их и после собственной смерти, потому что козыри эти по-прежнему бьют трех королей, даже если на смену им пришли короли помоложе — на добрую сотню обманутых лет…

Если правильно слушать погоню, то найдется в-одиннадцатых, в-семьдесят пятых и в-сотых. Но десяти пунктов достаточно, иначе может быть перебор. Разгоряченный работой, Расьоль ощущал, что в колоду шестерки придурков затесался смеющийся джокер — он сам.

Остановив усилием воли (чтоб не утратить назавтра запал) почти на излете концовку плодящегося метафорами, как рафинад муравьями, абзаца, он поднялся из-за стола. Напевая, отправился в ванную. Принял позу подъемного крана, вдохнул, выдохнул, сверил прицел и отпустил из себя пастушьей свирелью излишки заслуженной радости. Завершив обряд, взбрыкнул жеребцом и оправился. Моя руки над раковиной, моргнул, проверяя свой глаз в морщинистой длани близорукого зеркальца, убедился, что от синяка почти не осталось следа, затем быстро напялил фуфайку, подобрал ее створками шортов, запер дзенькнувшей молнией, нацепил в один плюх босых ног простодушные шлепки, проследил, пока те обернули в объятье нежнопалость застенчивых стоп, сорвал полотенце с крючка (жест вратаря, изловившего бабочку-шайбу) и бывалой трусцой, вперевалку побежал на раскидистый воздух. Куда — догадаться несложно: конечно, к Вальдзее!

Уже на ходу, подстегнув ненароком подошвой хамовитый, непочтительный к пяткам, придирчивый камень, отфутболил его подальше в траву (прочь, бездельник, с дороги!) и прибавил шагу, с удовольствием внимая кожей, как рвется, остужая податливо грудь, благодатная мякоть пресного ветра навстречу. Да, сегодня парус может спорить с ветром: галс выбран верно, снасти победно поют, киль покойно и густо режет в шелковый ломоть волну…