Вадим Месяц - Лечение электричеством

— Мне надо помянуть Бубу, — процедил он. — Отвези меня в Америку. Меня здесь арестуют. — Высморкался. — Выпей памяти своего Баланчина.

— Кого? — растянула она по восходящей.

— Кто у тебя в балете?

— Дети у меня в балете… — сказала Толстая рассеянно. — Мои однояйцевые двойняшки… В их честь построили Торговый Центр. Они так забавно цеплялись друг за друга… И этот ослепительный день под дождем… Что ты привязался ко мне? Я работаю на тебя, говорю тосты. В тебе осталось хоть что-нибудь святое?

Было видно, что за эти несколько секунд она очень устала, что она не в силах плакать или что-либо объяснять.

— Ты привязался ко мне в самолете, научил кривляться, красить волосы, позировать голой… Ты кончил в меня кровью в Бостоне, Грабор, а такого не бывает. Он мне не дал, не захотел. Он всегда был пидором, ему было со мной неинтересно. И умер как все. Оставил завещание восьми мальчикам с шестьдесят девятого года. Каждому по несколько миллионов. Хорошо любить счастливых? А потом… Потом наши дети погибли в автокатастрофе. Ненавижу Вашингтон.

Почему-то в Грабора вселилось такое же усталое безразличие и покой. Он подумал, что если настоящие дети погибли три года назад, то вымышленные погибли сегодня. Ему стало жаль сегодняшней новогодней смерти. Некоторым людям нужно позволять врать в этой жизни, это не дозволено никому, особенно детям и старикам, — но если все мы произошли от женщин, можно простить им что угодно.

— Девочка, а откуда фотографии? — спросил он.

Толстая бросила в него бесформенной влажной подушкой.

— Из журнала. Взяла и сканировала. Из «Таймс». Неужели ты не понимаешь, что я хотела тебе понравиться. Интересничала. Так делают все девочки.

— Извини, я просто не знал. Отвези меня домой, — повторил он и вспомнил, что у них по-прежнему нет дома.

Опять вошла католическая горничная. Ее поздравили с подоспевшими праздниками.

Во дворе мотеля стояли коллекционные автомобили. Проржавевший «Джип» времен второй мировой, ценный лишь по причине своей ржавчины и простоты. Два «Студебеккера»: «Диктатор» 32-го (здесь все считали, что когда-то он принадлежал Эскобару) и «Президент» (тоже тридцатые), какие-то легковые автомобили, вернее, их останки: наполовину истлевшие от солнца, с выглядывающей из капотов проросшей травой. «Президент Стейт Лендкруизер» 41-го года стоял на четырех сваях, сложенных из кирпичей, в левом углу двора, прямо у гостиничного офиса. Единственный послевоенный «Мерседес» приближался к роскошеству образца; хозяин отполировал его крылья из нержавеющей стали, сменил обшивку в открытом салоне, прицепил новые колеса. Напротив громоздились невероятные деньги, но деньги думали на языке кактусов и пиастров. Владелец пиастров замер в дверях. Высокий, скорее обрюзгший, чем крупный; в черных трусах, линялой майке без рукавов и американской кепке. Мальчик, уменьшенная копия отца, сидел за большим деревянным столом, врытым в землю, держа перед собою автомобильный мотор, блестящий и страшный, как самовар или вырванная внутренность. Он улыбался, радуясь своему каннибализму — такой же круглый, в такой же майке, в такой же кепке, — и протирал механические подробности изделия жирной тряпочкой.

Грабор вышел на улицу и, тяжело дыша, написал губной помадой на заднем стекле автомобиля «Just Married» / «Молодожены».

Мужики дружелюбно вздохнули, сделали пальцами «во».

Толстая вышла на главную, судя по всему, улицу города и повернула налево. Грабор был уверен, что Северные Штаты находятся слева, он помнил, ему подсказывало сердце.

— Она переходит в пятую дорогу, — сказал Грабор. — Это уже наша.

— Не ссы в трусы, — Толстая вела посередине пустой улицы в пригородах Тихуаны. — Это ты перешел в пятую колонну.

О вчерашнем празднике напоминали только пустые пивные бутылки с красными орлами на этикетках, выставленные возле урн и лестниц жилых зданий. На одном из домов лежал гигантского размера Санта Клаус, покрывая собой почти всю крышу. Зацепившись ногами за провода, он свешивал свою бородатую голову с карниза, пластмассово глядя на проезжающих. Разметка дорог все еще оставалась американской, но чувствовалось соседство другого, километрового. Даже океан начинал пахнуть не ветром, а вздернутым травянистым песком континента.

— Грабор, ты не хочешь познакомиться с местными блядьми? — спросила Толстая. — «Ближе к Югу, больше перца».

— Я — не турист. Я хочу к Берте.