Джеймс Баллард - Суперканны

Но они, по крайней мере, были настоящими — не то что «Эдем-Олимпия». Я допил свой «том коллинс», оставил на блюдечке пятисотфранковую банкноту и встал, чтобы отправиться в экспедицию по ночному городу. Настроение у меня было самое легкомысленное, как у мечтателя, заблудившегося в декорациях тропических пальм и морских лайнеров. В любой момент грохнет оркестр, и толпы на Круазетт — все эти «вольвовские» дистрибьюторы, плейбои-арабы и хирурги-ортопеды — сольются в дисциплинированный хор, который, ритмично размахивая руками, начнет во все горло распевать какой-нибудь хит.

Я последовал за двумя проститутками мимо «Нога Хилтон», спрашивая себя, как далеко зайду, прежде чем моя пуританская совесть нажмет на тормоза. Продавцы машин не произвели на них никакого впечатления, и женщины под ручку пошли по Рю-Амуретти к Пляс-Дюбуа. Они остановились, чтобы обругать водителя проезжавшей мимо машины, и затем исчезли в темноте.

Поспеть за ними я не мог и у «Мер-Бессон» дал своей коленке отдохнуть. Просмотрев вечернее меню, я направился к многоэтажному гаражу у железнодорожного вокзала, где запарковал «ягуар». Я пересек Рю-д'Антиб и снова оказался в темной части Канн. Узкие бары были заполнены свободными от работы шоферами, арабами-наркоторговцами, отдыхающими официантами. Они играли в электрический бильярд, подталкивая бедрами игровые столы, пока не начинали мигать лампочки, и поглядывали на новоприбывших, сошедших с марсельского поезда. Это были либо будущие строительные рабочие, либо парочки раздражительных молодых женщин, которые сразу же проталкивались в самое начало очереди на такси. Сутенеры патрулировали вход в туннель под железнодорожными путями — клоаку, в которую город фестивалей сливал мечты о страсти и богатстве.

Вдыхая крепкие запахи североафриканского табака и дешевого лосьона, по эффективности не уступающего нервному газу, я пересек Рю-Жорес в направлении гаража. Я вставил свой жетон в автомат, глядя на двух мужчин и девочку, спускающихся по бетонному пандусу на улицу. Широкоплечие, в кожаных пиджаках мужчины были похожи на полицейских в штатском, и я решил, что они поймали одиннадцатилетку, пытавшуюся удрать на парижском экспрессе. Никто из них не говорил с девочкой, которая покорно шла сзади, опустив глаза в землю.

Они помедлили у входа — мужчины обшаривали глазами улицу. Девочка услышала звон монет в кассовом автомате и повернулась ко мне, на лице ее появилась улыбка, словно она радовалась тому, что я сорвал джекпот. На ней была французская школьная юбочка голубого цвета и белая блузка, темные волосы собраны в пучок на затылке. Румяна на щечках, матовая помада на губах, тени под глазами — она вполне могла быть любой девчонкой, проведшей часик за туалетным столиком матери. Но в ее взгляде не было ничего детского, и я понял, что ведут ее вовсе не в полицейский участок. Она окинула оценивающим взглядом полную машин мостовую и огни вокзала, а потом кивнула мужчинам, давая им понять, что готова идти дальше.

Забыв о своем «ягуаре», я пошел вниз по пандусу за троицей, направившейся в тоннель. Парижский экспресс отходил от перрона, пассажиры стояли у окон купе, их машины погружены на платформы в конце состава. Я вошел в туннель в тот момент, когда колеса сцепились с металлическими рельсами над моей головой, издав звук, похожий на крик боли, сквозь которую продефилировала девочка с матовыми губами.

В лабиринте узких улочек за Эльзасским бульваром собирались другие сообщники ночи — мальтийские шлюхи с их сутенерами, трансвеститы из Ресифи и Нитеруа, посыльные дельцов, сидящих в своих машинах на Авеню-Сен-Николя, аккуратно одетые матроны, которые, казалось, никогда не находили себе клиентов, но вечер за вечером возвращались сюда, мальчишки, ожидающие лимузинов, которые доставят их на виллы Суперканн, в эти особняки света, вздымающиеся в ночи.

После обеда во «Вье-Пор» мы с Джейн иногда прогуливались по этим жалким улочкам, удивляясь трезвому профессионализму работающих детей и безразличию местного отдела по борьбе с проституцией, не делавшему ни малейшей попытки спасти их. Думая о приюте в Ла-Боке, я вспомнил полосатое платье, колготки сеточкой и библиотечку Алисы, которую так трогательно собирал Дэвид Гринвуд. Здесь, на Рю-Валентин, Черная Королева была содержательницей борделя, а Зазеркалье наблюдалось разве что в грязноватых стеклышках — в пудреницах у местных шлюх.

Белокурый трансвестит с фигурой футбольного нападающего вышел из темноты — огромные ноги в туфлях на высоком каблучке, мускулистые бедра напоказ из-под крохотных атласных шорт. Его глаза обшарили улицу, проводили неторопливый автомобиль, за рулем которого сидел средних лет мужчина с лицом тоскующего банковского менеджера. Машина остановилась, распахнулась дверь, и трансвестит, нырнув на пассажирское сиденье, заполнил собой автомобиль, как разукрашенная цирковая лошадь.