Ник Хорнби - Долгое падение

— Согласен. Нам хана, — сказал Джей-Джей.

— Я что-то не совсем поняла, — смутилась Джесс.

— Все, конец, — объяснил я. — Вот наш мир.

— В смысле?

— Это наш мир, — взмахнул я руками. Этим жестом я охватил и нас, и дождь за окном — то есть все, что весьма красноречиво свидетельствовало о нашем тогдашнем состоянии. Потом добавил: — Все, конец. Выхода нет. Даже выход для нас — не выход. Это не для нас.

— Херня какая-то, — разозлилась Джесс. — И я не буду извиняться, Морин.

— Вчера я хотел рассказать вам, о чем прочитал в одном журнале. О самоубийствах. Помните? В общем, там говорилось, что кризисный период длится девяносто дней.

— Кто такое сказал? — спросил Джей-Джей.

— Автор статьи, суицидолог.

— Это профессия такая есть?

— Почему бы и нет?

— Не важно. И что с того? — не поняла моей мысли Джесс.

— У нас прошло сорок шесть дней из девяноста.

— А что случается после этого?

— Ничего особенного не случается, — ответил я. — Просто… Все меняется. Сама организация всего того, что делало жизнь невыносимой, меняется. Она словно смещается. Это такая астрология, только применительно к настоящей жизни.

— Но ведь у тебя ничего не изменится, — возразила Джесс. — Ты все равно останешься телеведущим, которого выгнали с телевидения, который попал в тюрьму за секс с пятнадцатилетней девицей. Этого никто не забудет.

— Да. Ладно. Если тебе будет легче, я готов признать, что в моем случае теория про девяносто дней не работает.

— Да и Морин она тоже не поможет, — не успокаивалась Джесс. — И Джей-Джею. Я, правда, могу измениться. Я вообще изменчивая.

— В общем, я просто предлагаю снова перенести дату нашего расставания. Понимаете… Да, я о вас немного знаю. Но сегодня утром понял, что не готов сейчас остаться в одиночестве. Забавно, конечно, ведь никто из вас мне особенно сильно не нравится. Но, похоже, вы… Похоже, вы — это то, что мне сейчас нужно. Это как если вам нужно есть больше овощей или пить больше воды. Что-то из этой серии.

Все заерзали, и я воспринял это как проявление солидарности, пусть и без особого энтузиазма.

— Спасибо тебе, — сказал Джей-Джей. — Очень трогательно. Когда кончаются эти девяносто дней?

— Тридцать первого марта.

— Вот так совпадение, — удивилась Джесс. — Ровно три месяца.

— И что?

— Ну, как-то это несерьезно. Ненаучно, что ли.

— А если бы речь шла о восьмидесяти восьми днях?

— Ну да. Это было бы более научно.

— Нет, я все понял, — прервал нас Джей-Джей. — Три месяца — это правильный срок. Каждое время года длится три месяца.

— Весьма похоже на правду, — согласился я. — Особенно если учесть, что всего четыре времени года, а в году ровно двенадцать месяцев.

— Так что мы вместе перезимуем. Это круто. Ведь именно зимой накатывают все грустные мысли, — объяснил Джей-Джей.

— Похоже на то, — снова согласился я.

— Но нам нужно что-то делать, — задумался Джей-Джей. — Не можем же мы просто сидеть и ждать, пока закончатся эти три месяца.

— Типичный американец, — сказала Джесс. — А что ты хочешь сделать? Забросать бомбами какую-нибудь несчастную маленькую страну?

— Конечно. Бомбардировки немного меня отвлекут.

— Так чем мы будем заниматься? — спросил я у него.

— Вот уж не знаю. Зато я знаю, что если мы оставшиеся полтора месяца будем только ныть, то мы тем самым не будем себе помогать.

— Джесс права, — признал я. — Типичный американец. «Не будем себе помогать». Помоги себе сам! Все в твоих силах, стоит только захотеть, так? Можешь и президентом стать.

— Да что вы все, с ума посходили? Я не предлагаю всем стать президентами. Можно хотя бы официантом поработать.

— Чудесно! — воскликнула Джесс. — Давайте откажемся от мыслей о самоубийстве потому, что кто-то дал нам пятьдесят пенсов чаевых.

— Нет, в этой гребаной стране ни хрена ты не получишь. Прости, Морин.

— Но ты всегда можешь вернуться туда, откуда приехал, — заметила Джесс. — Это бы многое изменило. К тому же дома у вас есть и повыше, разве нет?

— Ладно, — сказал я. — Осталось сорок шесть дней.

В той статье было еще кое-что. Там было интервью с человеком, выжившим после того, как он попытался покончить с собой, спрыгнув с моста «Золотые ворота» в Сан-Франциско. Он рассказал, что как только он прыгнул, то сразу понял: в его жизни нет ничего такого, с чем он не мог бы справиться — за исключением того, что он уже спрыгнул с моста. Не знаю, почему я не рассказал об этом остальным; вам может показаться, что это была бы весьма уместная история. Но я хотел какое-то время не рассказывать об этом. Мне казалось, что настанет еще более подходящей для нее момент, когда наша история закончится. Если она вообще закончится.