Ник Хорнби - Долгое падение

Этого было более чем достаточно.

— Ты ведь Чез?

— А ты откуда знаешь?

— Я друг Джесс.

Видели бы вы его лицо в тот момент. Он метнулся к стене, ища лазейку. Мне даже показалось, что он попробует забраться на стену, как белка.

— Черт, — испугался он. — Твою мать. Извини. Черт. Ты не поможешь мне перебраться через стену?

— Нет. Я хочу, чтобы ты пошел со мной и поговорил с ней. У нее… у нее выдалась непростая ночь, и, возможно, небольшой разговор поможет ей успокоиться.

Чез рассмеялся в ответ. Это был неискренний, отчаянный смех человека, который понимал, что, когда речь заходить о том, как успокоить Джесс, толку от нескольких слоновьих доз транквилизаторов будет много больше, чем от небольших бесед.

— Вы знаете, что я с того нашего свидания не занимался сексом?

— Нет, Чез, этого я не знал. Да и откуда? Или об этом где-то писали?

— Я был слишком напуган. Я не могу допустить такую ошибку снова, не могу допустить, чтобы на меня опять орали в кино. Знаете, я не против, пусть я больше никогда не буду заниматься сексом. Лучше так. Мне двадцать два. Ну а к шестидесяти уже становится все равно, ведь так? Так что осталось сорок лет. Даже меньше. Это я переживу. Пойми, все женщины — гребаные маньячки.

— Да хватит фигню всякую нести. Просто не повезло разок.

Я так сказал потому, что так надо было сказать, а не потому, что мой собственный опыт говорил об обратном. Но женщины не гребаные маньячки. Конечно нет. Разве что только те, с которыми спал я и с которыми спал Чез.

— Послушай, если ты выйдешь и просто поговоришь с ней, что плохого может произойти?

— Она дважды пыталась меня убить, и один раз меня арестовали по ее вине. К тому же меня больше не пускают в три паба, два музея и один кинотеатр. А еще я получил официальное предупреждение от…

— Ладно, хватит. То есть ты хочешь сказать, что в самом худшем случае ты погибнешь жестокой и мучительной смертью. А я тебе скажу, что лучше погибнуть как мужчина, чем прятаться под грилем как мышь.

Морин поднялась и подошла к нам.

— Будь я на месте Джесс, я бы могла тебя убить, — тихо сказала она, причем настолько тихо, что было сложно сопоставить жесткость слов с мягкостью голоса.

— Вот тебе, пожалуйста. Теперь ты по уши влип.

— Твою мать! Это еще кто?

— Меня зовут Морин, — объяснила Морин. — А с чего ты взял, что тебе все сойдет с рук?

— Что сойдет с рук? Я ничего не сделал.

— Ты, кажется, говорил, что занимался с ней сексом, — сказала Морин. — То есть ты не сказал именно так. Но сказал, что с той ночи сексом не занимался. Из этого я заключила, что ты с ней переспал.

— Ну да, секс у нас в тот один раз был. Но тогда я не знал, что она психопатка.

— А узнав, что бедная девочка смущена, что она ранимая, ты убегаешь от нее?

— Мне пришлось убежать. Она преследовала меня. С ножом.

— А почему она тебя преследовала?

— Да что ты все спрашиваешь? Тебе-то какое дело.

— Я не люблю, когда людям плохо.

— А мне? Мне тоже плохо. Она мне всю жизнь загубила.

Чез не мог знать, но этот аргумент было глупо использовать, если споришь с кем-то из нас, из четверки с Топперс-хаус. Мы по определению были лауреатами конкурса «Самая Загубленная Жизнь».

Чез бросил заниматься сексом, а мы раздумывали о том, чтобы бросить жить.

— Ты должен с ней поговорить, — сказала Морин.

— Да пошла ты, — отмахнулся Чез.

И тут — хлобысь! — Морин врезала ему изо всех сил.

Я уже и не вспомню, сколько раз Эдди давал кому-нибудь по физиономии на вечеринке или после концерта. И возможно, он скажет то же самое обо мне, хотя, насколько я помню, я всегда был Человеком Мира, у которого случались приступы ярости, а он был Человеком Войны, у которого иногда случались приступы спокойствия. И пусть Морин была всего лишь сухонькой немолодой женщиной, этот удар воскресил в моей памяти старые добрые времена.

А вот что больше всего поразило меня в Морин: она намного сильнее, чем я. Она не сдалась, она узнала, каково это — не прожить ту жизнь, к которой ты себя готовил. Я не знаю, какие у нее были жизненные планы, но ведь были, как у всех. А когда появился Мэтти, она прождала двадцать лет, пытаясь понять, что жизнь предложит ей взамен; но жизнь ничего ей не предложила взамен. В этот удар она вложила все свои чувства, и я вполне могу себе представить, как сильно смогу ударить кого-нибудь, когда доживу до ее возраста. Отчасти и поэтому я не хотел дожить до ее возраста.

Фрэнк — отец Мэтти. Забавно думать, что для кого-то это не очевидно, хотя для меня это совершенно очевидно. У меня были половые отношения только с одним мужчиной, и с ним я провела одну ночь, и единственная за всю мою жизнь ночь, которую я провела с мужчиной, породила Мэтти. А каковы шансы? Один к миллиону? Один к десяти миллионам? Не знаю. Но даже если один к десяти миллионам, то это все равно значит, что таких женщин, как я, в мире очень много. Но вы ведь не об этом думаете, когда речь идет об одном шансе из десяти миллионов. Вы не думаете: «Это очень много людей».