Дина Рубина - Цыганка (сборник)

– Давайте я вас познакомлю, – предлагала мне Кира. – Матушка, она простая, и человек очень приятный и интеллигентный.

Признаться, до этой встречи я была совсем далека от православных священнослужителей, как, собственно, и от служителей всех иных конфессий. И сейчас, глядя на троекратно целующихся игуменью и гостью, вспоминала, как в Домодедово, ожидая вылета, случайно подслушала разговор трех монашек за моей спиной.

Те обсуждали уровень компьютеризации общества. Одна заметила, что проповеди подросткам надо бы по sms посылать. И все три весело засмеялись. Это был рейс в преддверии Пасхи, сплошь паломники – еще свежие, напряженные в ожидании. То ли дело на обратных рейсах из Святой земли: измученные борьбой за место в очереди в Храм Гроба Господня и многочасовым ожиданием Благодатного огня, они источают усталый запах ладана, пота и мыла, какое выдают в дешевых гостиницах, монастырях и странноприимных дворах Старого города.

И как же с нею здороваться, вдруг подумала я, – руку жать? Не целоваться же с бухты-барахты? Или это принято?

Игуменья обернулась ко мне. Первое впечатление: очень бледна. И, пожалуй, нездорова. Круглое одутловатое лицо, седые высокие бровки, очки, белый апостольник на голове...

– Я же вас жду, – сказала она просто. И – полная, в просторной, парусящей на ветру рясе, каким-то бабьим жестом поправляя апостольник – повела показывать свои владения.

Минут пять, пока они оживленно перебирали новости и общих знакомых, я шла следом, поглядывая по сторонам, оборачиваясь и временами закидывая голову к бесслезному неподвижному небу. Летом оно замирает над Масличной горой в жарком бездонном обмороке. Я вспомнила о здешнем обычае времен царицы Елены и императора Константина: церкви на Святом Елеоне строили без куполов, с разверстыми над головой небесами.

Угодья монастыря напоминали большую деревню.

Разбросанные всюду каменные постройки, пристройки, сторожки и сарайчики-мазанки перемежались внушительными зданиями монастырских покоев, великолепным храмом византийского стиля, с куполом в двадцать четыре окна, часовней, трапезной, библиотекой. И главное, над всем парила красавица колокольня, в точности средневековая кампанилла где-нибудь в Болонье или Флоренции – недаром строили ее итальянские мастера.

Она высится над всей окрестностью, да и над всем Иерусалимом, в осенние и весенние дни пересчитывая и собирая вокруг себя целый вихрь тревожных облачных масс, и всегда небо над ней являет центр драматической композиции, на закате вопяще-багровой, с черными помарками низко летящих птиц.

По пути нас сопровождали несколько разнокалиберных и разнопородных собак, а из-за какого-то забора – мы даже отшатнулись – грянул свирепый лай двух цепных псов, что бросались и бросались на забор, и рычали, и бесновались нам вслед.

– Не бойтесь, они на привязи, – сказала игуменья. – Что поделаешь, как-то же надо нам охраняться. Одни женщины здесь... страшно.

– А у вас нет охраны? – спросила я.

– Нашу могучую охрану вы видели на воротах. Она остановилась и, тяжело дыша, поправила апостольник.

– Вот, поглядите-ка... Они строят свои дома прямо под нашими стенами, надвинулись отовсюду, как рать окаянная. А во время интифады перемахивали через забор, влезали на колокольню и вывешивали свои зеленые флаги.

– Как! – ахнула я. – А полиция-то, полиция?! Она горько усмехнулась:

– Да что вы... полиция не любит сюда соваться. Здесь же мусульман – море, океан бездонный. А что полиция...

Вышли к небольшому кладбищу, уходившему вниз по склону горы. Могил на нем, впрочем, было уже множество: православная женская община монастыря отмечала в этом году столетие.

От кладбища поднимались две монахини. Одна пожилая, другая совсем молоденькая, высокая и прямая, с лицом, какие называют «светлыми»: большой круглый лоб и глубокие серые глаза. Подошли, приложились к руке игуменьи и дальше направились.

– Мать и дочь, – когда они нас миновали, обронила вполголоса игуменья, – из Одессы...

Я алчно подумала – вот с этими, с этими мне бы чуток посидеть, поговорить! Ведь не просто так уходят в монахини сразу и мать и дочь, не просто...

И Матушка, словно услышала мои мысли, добавила:

– Трагическая история, не дай Господи никому, даже выговорить не смогу...

Прошли большой и, видимо, очень старой оливковой рощей: не ископаемые чудовища Гефсиманского сада, но все же кряжистые могучие дерева.

– А вот эти рощи, – спросила я игуменью, – оливковая и та, сосновая, – тоже посажены при архимандрите Антонине?