Анатолий Агарков - Самои

Троицкие уроки

На Октябрьскую выпал снег. Завалил мир до самой макушки, но не наглухо. Не успело солнце прорвать тучи, а уж проклюнулся капель с крыш. Под глубоким, поколен, белым ковром захлюпала грязь.

— Аманыват зима, — судачили мужики. — На тёплую землю лёг снег-то. А в болотах теперь, коль не растает, на всю зиму ловушки — лёд-то чутошный.

У Натальи Тимофеевны морщины разбегались от глаз к вискам, к впалым щекам. Она добрым, по-детски открытым взглядом поглядывала на Егорку, то и дело поправляя белый в синий горошек платок на голове, и как-то нараспев говорила:

— О-хо-хох! В чём же ты поедешь? В валенках сыро, а сапоги худые.

— Ничего, — успокаивал Фёдор мать. — Доехать только, там его в казённое обуют…

— Ты там смотри, рот не разевай, — наставляла Нюрка брата. — Чай не деревня. И Лёньку найди обязательно, слышишь?

Она растянула за спиной платок на раскинутых руках, будто крылья расправила. Егорка повернул к ней голову, ожидая: что же передать Алексею. Но платок опал: птица сложила свои крылья — где-то теперь её сокол?

Заскочил попрощаться с Леночкой. Девочка ласковым котёнком прыгнула на руки и уткнулась курносым личиком в дядькину шею. Закрыла глазки, будто уснула, лишь туго натянулись чёрные бровки, выдавая напряжение. Тяжёлый вздох, потрясший маленькое тельце, едва не вышиб из Егорки слезу. Сдержался.

Матрёна вытерла руки о висевший на крюку рушник, сдёрнула косынку, тряхнула головой, разметав по плечам тяжёлые волосы. Всё это делалось с умыслом, ведь никому не секрет, что Егорка влюблён в жену старшего брата. Взяла его за плечи, перекрестила двумя перстами и крепко поцеловала в губы.

А уж Фёдор торопит. У него есть ещё дела в Троицке — надо застать начальство на местах.

Всё, кажется, простились и поехали. Душа переполнена теплом шершавых материнских ладоней, вкусом Матрёниных губ, запахом Леночкиных волос, а в спину долго смотрит Петровская колокольня. От жалости к себе Егорка надрывно вздохнул.

— Что нюни распустил? — раздался невесёлый Фёдоров голос. — Собирался, собирался, как ехать — забоялся. Дома бабы всё утро носами хлюпали — у меня из-за них голова разболелась. Тут ты…

Егорка молчал. Фёдор продолжил:

— Запомни брат: человеку для счастья нужно столько же радостей, сколько и невзгод.

Егорка покосился на брата. Тот сидел в профиль, невозмутимый, ранопоседевший, светлоглазый, очень похожий на мать. Фёдор прикурил, выпустил густой шар дыма, причмокнул губами, подгоняя лошадь.

— Ах вы, ироды! Ах, мокроносы! Вот я вам! — седой, сутулый старик тряс над головой палкой, гоняясь за мальчишками, забравшимися в его сад. Одного даже изловчился поймать и на виду у всей улицы притащил за ухо домой. Отец его тут же выпорол, а старик одобрил:

— Учи чадо, покуда поперёк лавки лежит: вытянется вдоль — поздно будет. Истину говорю.

Этим воспоминанием начинается сознательная жизнь Андрея Яковлевича Масленникова. Прошли годы, и на смену детскому озорству пришли новые увлечения. Андрейка выучился играть на гармошке. После успешного окончания сельской школы, поступил в педагогическое училище. Вот дома удивятся, думал Андрей, возвращаясь в родные места в должности заведующего начальной школы. И не беда, что отроду нет и восемнадцати лет — в ту пору взрослели скоро. Земляков он действительно удивил и порадовал: свой, доморощенный начальник. На любом сельском празднике не было гостя желаннее Андрюши — гармониста. И школа при нём пошла в гору, смышленым и пробивным оказался её новый заведующий.

Как-то пригласил в райком партии завотделом Горелов Иван Иванович и начал разговор издалека:

— Помню деда своего…. За столом командовала мать, но хлебом занимался только дед. Он брал его заскорузлыми пальцами осторожно, не терпел, когда каравай клали верхнею коркой вниз: "Вас-то никто не кувыркает". Не любил, когда хлеб резали уступами, крошили, не доедали иль обращались с ним не уважительно. Свирепел, когда видел брошенные куски. Помню его рассуждения: "В жизни сперва идёт главное, а за ним второстепенное, сперва щи, а потом каша, сперва мужик, а потом баба. Хлеб — всему голова, а остальное — придаточки…"

Масленников слушал Горелова и гадал, к чему это. Тот вдруг без всякого перехода и резюме своим словам, спросил:

— В партию когда вступил?

— В двадцать третьем.

— Годы твои молодые, а стаж уже приличный, и опыт работы с людьми есть…

Андрей от неожиданности запунцовел. А Горелов закончил: