Галина Щекина - графоманка

Он писал так быстро, что Ларичева не успевала читать. Вперемежку с армией, которую Упхолов не мог никак забыть, на страницы хлынули прошедшие века — с их страстями, колдунами и морозами.

— Упхол, а зачем у тебя подруги все одинаковые? Все белокожие, яснолицые, ну и сказитель выискался. Так же не бывает, по одному шаблону. У одной на шее родинка, другая с тяжелой походкой, у третьей еще что-нибудь. Упхолов, герои-то все разные. Не могут они одну и ту же любить. И что у тебя опять, как в той драме со смертями! Все мотаются, все доказывают чего-то. Но что внутри-то? Они что, не чувствуют ничего?

— Просто они наизнанку не выворачиваются…

— Они пусть. Но ты-то должен знать. С чего это я все догадываться должна — что, как, почему… Тяжело же так. Ты их представляешь?

— А как же.

— Так мне-то дай понять!

— Ладно. Все?

— Не все. Название где опять?

— Я не знаю, как назвать. Я не могу всю жизнь в одно слово запихать.

— Так не все, хоть давай главное запихаем. То, без чего никак. Вот про эту девку, которая в проруби утонула.

— Ну.

— Что самое лучшее было?

— Не знаю… Может, когда они там в горохе… Через его волосы солнце было как бы фиолетовое. Волосы-то пепельные, крашеные.

— Так и пиши: “Фиолетовое солнце”.

— Не бывает.

— Бывает, не бывает! Я тебе как дам сейчас. Образ это!

Упхол кряхтел и вздыхал.

— Не понравилось, значит.

— Да как не понравилось. Еще как понравилось. Мне уж сниться начали твои истории. Про колдуна Проньку особенно. Знаешь, почему я люблю колдуна?

— Почему?

— На тебя похож, морда нерусская.

Они продолжительно хохотали.

— А что ж ты тогда все время на меня орешь?

— Я не ору, а работаю над словом.

— А давай я над твоим словом поработаю — будешь знать.

— Давай.

И она принесла ему все свои черновики. Без батоговских летописей, конечно. Он обещал ей в следующий раз сказать свое мнение, но не пришел на работу. Неужели запой? Ведь обещал же он, что ни за что не будет! Она узнала в кадрах адрес и поехала к нему домой, обрекая маленького сына на извечный сырник.

Упхол в растянутых трикошках, до пояса ни в чем, сам мрачный и заплывший, ей открыл. Руками веки поотклеил и сказал:

— Опа-на. Тут женщина, а я такой пельмень.

— Ты пьешь?

— Да. Только минералку.

— Я волновалась.

— Врач сказал, что трахеит. Да проходи ты, блин!

— А. Трахеит! Какое счастье!

— Не радуйся, а то загнусь. И так, вон, весь в щетине.

— Вот и ложись. Я что-то ничего с собой не принесла… да ты ложись опять!

— Да ни фига. Ведь ты-то не ложишься.

— Ну, хватит.

Они сидели, напрягались. Потом уж Ларичева и спросила:

— Сейчас тебе не до рассказов. Мы уж потом…

— Да почему… Я поищу…

— А где же твой сынок?

— Жена свезла до тещи. Слушай, хватит! Придется рюмку…

— Не вздумай! Я сейчас уйду!

Упхолов замолчал. И было видно, он расстроился. Потер щетину, погремел в шкафу.

— Зачем тогда в такую даль скакала?

— Да говорю же, волновалась.

— На, выпей, глупая.

— Оййй.

— Дуреха, помогает ведь. Он нервов, от поноса. Теперь, когда ты не боишься, я тебе скажу… Да на, заешь. Бисквит один и есть. А боле нет еды. Не, я не буду, мне лекарство пить крутое.

— Извини. Мне, правда, стало легче.

— Ну и вот!

Упхолов повертел ее листы.

— Критик из меня хреновый. Короче, никакой. Но я твое читаю… Не жуя. Пусть там копают… Радиолов, да другие. У их наверно, есть причины. Ну, что — не классик? Но иного классика читаешь — да и скулы набок. От скуки. А у тебя живые все. И тетенька в халатике родная. Вот там, где все мужик-то сочинял для хора. В театре выступал. Я о такой всегда мечтал. Признался, вот. Я не умею женщин так описывать. А ты умеешь. А как бы ты меня-то научила, а?

— Ты, значит, к прозе больше тянешься. Ведь так?

— Вот именно, тянусь… Куда не надо.

— Спасибо тебе, Упхол. Спасибо… Знаешь что?..

В это время точно, как у Батогова, затрезвонили в двери. Он пошел открывать, но мимо него ворвалась в комнату вульгарная женщина с полными ногами и в короткой юбке.

— Ага! Как на больничном, так и с бабой!

— Линькова, не надо. Это из союза.

— Зачем она тут?

— Ну, надо рукопись отдать.

— Пусть забирает и пилит отсель!

— Линькова, утихни. Человек по делу.

— В жопу, я сказала.

Немея от ужаса и тошноты, Ларичева взяла протянутую ей пачку бумаг и пошла. Она даже не посмотрела, что он ей выдал. Какая разница? Липкая грязь стекала по ней, не давала дышать. Упхолов. Бедный, милый, с кем ты живешь, с кем ты, зачем ты… Просто как в песеннике получается… “Сапогами листву вороша, Издалека родная душа Приближалась, а я убегала На гулянку — ни много, ни мало. Возвращалась — на сердце парша, А в глазах маскарадные рожи, Ты единственная хороша — говорю, но родная душа Убегает по первой пороше”.