Маргарет Махи - Пространство памяти

— Это не мой дом, — отвечала она. — Я бы никогда не согласилась жить в таком месте.

— Помнишь Эррола? — громко, словно заклинание, произнес Джонни.

— Эррола? — отозвалась она в смятении и нахмурилась. — Ах да... Эррола.

— Твоего мужа, Эррола Веста, — произнес Джонни раздельно.

Он вспомнил, что в школе учителя говорили с ним так же громко и назидательно, как сам он сейчас говорил с Софи.

— Эррол Вест.

— Он мне далеко не всегда нравился, — заметила она тоном, не допускающим возражений. — Мне не нравились его ногти. Но что поделаешь — я хотела выйти замуж. И он оказался... очень милым... во многом.

Голос звучал все обыденнее, все спокойнее. Передвинув на всякий случай кресло, в котором он заснул, чтобы оно встало между ними, Джонни попробовал перейти в наступление.

— А мне говорили, будто Эррол был птица невысокого полета, — заявил он. — Ведь специального образования у него не было, правда?

И с облегчением заметил, что она возмутилась.

— Ну и что? — вскричала она. — Зато он был добрым, он был честным.

— И он тебя не ударил ни разу, да? — подсказал Джонни.

— Ни разу, — страстно подтвердила Софи. — Он был прирожденный джентльмен.

— Добрый, милый Эррол, — произнес Джонни. Софи медленно кивнула, меряя комнату взглядом.

— Я просто не знаю, — вздохнула она. — Знаешь, секунду назад все выглядело совсем по-другому.

— Да, мигом меняется, — согласился Джонни. — Мигом — больше и не надо.

И снова Дженин исчезла из виду у него на глазах. Только теперь он заметил, что Софи волочила за собой по полу ночную рубашку. Рубашка имела подозрительный вид.

— Софи, — спросил Джонни, — ты что, намочила постель?

— Кто-то намочил, — раздраженно ответила Софи. — Должно быть, эти люди из соседнего дома. Подделали ключ и теперь являются сюда когда захотят.

Она смело взглянула на него. Ее ступни и кисти казались огромными по сравнению с худыми руками и голенями.

— Ну ничего, — проговорил Джонни отреченно. Он и впрямь обрадовался, увидев, что она вернулась в настоящее и отдает себе отчет в том, что стара и не годится для романтических мечтаний.

— Садись-ка вот здесь, у обогревателя, а я все сделаю.

— Я приготовлю чай, — предложила она. — Я помню, какой ты любишь.

— Не беспокойся, — ответил Джонни. — Я только что пил. Разыскивая простыни поцелее, Джонни спрашивал себя, не настроил ли он Софи на любовные мысли тем, что, сидя рядом с ней, мечтал о Бонни. Вспомнив о слезах Софи, он вдруг почувствовал, как в глазах и носу у него защекотало, и сам — неизвестно почему — чуть не разразился слезами. Не просто из сочувствия к Софи, хотя он и испытывал к ней неясную ему самому жалость. Скорее от шока, который испытываешь, когда вдруг находишь раненого зверька и думаешь, как бы избавить его от страданий. Переворачивая матрас, он думал об Элве, чьей тенью он стал благодаря полосатому блейзеру, и о том, любил ли тот Софи. Возможно, Элва вовсе ее не любил; возможно, он жив и теперь, спит себе где-нибудь, старый, в морщинах, и не подозревает, что его кузина Софи проснулась среди ночи с его именем на устах и с верой в то, что способна на страстную любовь.

«Ты такой чувствительный!» — вскричала бы с презрением Дженин. Впрочем, она тоже мечтала о любви, хотя и полагала, что это подобает лишь юным. Неужели она ревновала его, как утверждает Бонни? «Тебе меня ни за что не догнать!» — воскликнула она, бросая ему вызов, и исчезла прямо на глазах.

Джонни помог Софи лечь и решительно подоткнул одеяло, размышляя, как же, черт побери, ее спасать.

— Спокойной ночи, — пробормотала она. — Ты такой добрый.

— Давай я тебе свет придушу, — предложил он и замер с рукой на выключателе в ужасе от своей оговорки. — Я хотел сказать: притушу. В темноте легче засыпается.

Однако оговорка тут же представилась ему не такой уж и случайной: в ней было больше смысла, чем в предложении просто выключить свет. Стоя возле кровати Софи, он на миг задумался: может, лучше вообще не родиться на свет, чем кончать жизнь без памяти и с мокрыми простынями? Но Софи, как это подчас бывало, вдруг бесстыдно улыбнулась — в глубине ее голубых глаз мелькнула жадность.

— А ты не мог бы принести мне этих... сладенькие... как их там? — попросила она. — Мне бы одну-две штучки.

— Печенья? — Джонни сделал строгое лицо. — Ты хочешь печенье перед самым сном? Но они же сладкие!

— Ну, тогда одно — простое! — прошептала Софи. — Без крема.

Джонни рассмеялся. Радость Софи в предвкушении печенья сняла тяжесть с его сердца, заменив жестокий момент истины более мягким, который был не менее правдив.