Алеся eprst2000 - Было такое...

Или вот когда я снимала кино в Перми, то в выходной день шла в лес, заваливалась в куст и весь день смотрела вверх. И ничего лучше этого ощущения не было. Никто не знал, где я и меня никто не трогал. В такие моменты чувствуешь свои пальчики, как глаза моргают, как нижнее веко касается верхнего. Вот лежишь — вся ты. И ощущаешь. А потом, конечно, опять начинается: Внимание! Приготовились! Начали! Какого хуя!

И все это — да, напрокат. Хорошо все ж таки, что меня сюда пустили. Походить, подышать, побегать, посмотреть, пальцами пошевелить. Это очень приятные ощущения. Я потом, конечно, тоже сгнию когда-нибудь. Хорошо бы мемориальные таблички вешать почаще. Мол, тут жил и работал Михаил Седов, ничего не изобрел, по выходным ездил на дачу. А тут Наташа Лукина, ничего не придумала, родила троих детей, они сейчас в другой город уехали. Ходят там, носят живых карпов.

Тут уж, как говорится, я хочу жить вечно, пока все идет хорошо.

Кстати, что касается карпа.

Я часто думаю о своем малодушии.

Я люблю карпа, когда он жареный, то очень вкусный. Хрустящая корочка, сочное рыбное мясо на толстых ребрах.

Но я никогда в жизни не приду в магазин и не скажу: «Вот этого, который в аквариуме плавает. Да не этого, а вот того, потолще».

Это значит, что я начну убивать.

А так вроде бы пришла, они там уже все мертвые лежат на льду. И ничего не остается, как выбрать потолще. Мои руки не по локоть в крови, я его на воздух не вытаскивала, не смотрите на меня, я не имею к этому никакого отношения. Это мое малодушие.

Некоторые еще заглядывают в жабры, а я сразу вспоминаю выражение «фибры души».

Мне кажется, что душа — она с открывающимися створками, фибры похожи на жабры.

Душа ими дышит, привлекает к себе и выталкивает обратно.

Я ничего не курила, мне правда так кажется.

Один раз я писала важное письмо. Там было написано: «Для монтажа нам срочно нужно найти съемку зайцев, лис или лосей в ночном зимнем лесу. При этом они не должны есть или бегать. У нас по сюжету по ночному зимнему лесу едет пожарная машина с мигалками, герой поет песню «Милая моя, солнышко лесное», а зайцы, лисы или лоси это слышат и реагируют». Я это написала и быстро отправила, потому что много работы. А потом представила лицо человека, который получил это письмо. И тогда я добавила: «Трава в верхнем ящике на ресепшене».

Короче, что я хотела сказать.

Когда наши медики научаться делать операцию на душе, то они будут просматривать ее на УЗИ и говорить: «Вы знаете, там потемнения, фибры не розовые».

Когда рыба свежая, у нее розовые жабры. Про человека так тоже можно будет говорить: он уже не свежий.

И вот я стою, размышляю про фибры, жабры, карпа не купила, жрать хочу, думаю, да будь оно все проклято!..

И так всегда. Сходила за хлебушком, поплакала над рыбкой, вернулась домой. Как дура.

Таня говорит, что Алла всегда такая. Она говорит: «Если у нее случается какая-то беда или просто неприятности, то Алка им не сопротивляется. Не значит, что не борется, нет. Она просто принимает это как часть жизни, как данность. Не кричит: «За что?! Это несправедливо!» Поэтому когда у нее выросла опухоль в голове, то она не звала на помощь и не чувствовала себя несчастливой. Она не завидовала, что мы здоровые, а она болеет. Потому что это была тоже часть ЕЕ жизни, одна составляющая. Она легла на операцию, даже на две. Даже когда была в коме и у нее текли слюни, то лежала и улыбалась, когда я приходила. А потом она взяла и ушла. И это тоже было как жизненное обстоятельство, а не как смерть».

— Вы знаете, не смогу, к сожалению, придти сегодня не работу.

— Почему? Что-то серьезное?

— Нет. Просто я умерла.

Если бы Алла выступала на своих похоронах, то она бы засмеялась в какой-то момент, точно бы раскололась. А всем бы было неловко. Они бы на нее косились и цыкали, наверное. Даже попытались вывести из зала. Сегодня 9 дней. Я не пошла на ее похороны. Струсила.

Самое время подумать, какой обогреватель купить на зиму.

Потому что зимой обогревателей не будет, как сейчас вентиляторов.

Зимой я снимала в Яхроме. Это такое местечко под Москвой. Там был февраль, минус 30, открытая площадка, мы сидели на вершине холма и адски мерзли, как немцы. Два дня подряд. Было так холодно, что когда рот открываешь, то слюни сразу стекленеют.

Когда меня везли на съемку, я растопыривалась в машине крестом, чтобы только не вытащили в дверь. Термометр показывал минус 27, минус 28, минус 29… Чем дальше мы уезжали от города, тем больше я вставала враспор. Мы приехали и там ничего не помогало, ничего. Кто-то даже плакал. Просто выходишь из машины и заходишь сразу обратно. Пару человек увезли с обморожением. Камеры замерзали сразу.