Д. Томас - Вкушая Павлову

Шур явно доволен моим состоянием, хотя мы оба знаем, что это только ремиссия. Он не возражает, когда я говорю ему и Анне, что перед смертью хотел бы еще раз повидаться со своими родителями.

По дороге меня предупредили, что в галицийских лесах опасно, там рыщут банды разбойников. Поэтому я решил, что не помешает надеть волчью шкуру и маску орла. Человечьи кости вдоль неосвещенной дороги свидетельствуют, что те предупреждения были небезосновательны. Падает снег, но волчья шкура меня согревает. Неизбежным образом в памяти возникает мой пациент, Человек-Волк. Ясно помню тот момент, когда этот русский аристократ перехватил инициативу в моем кабинете, соскочил с кушетки, распластал меня на стуле, задрал мои юбки и больно вонзился в меня.

Ощущения анального совокупления были довольно занятными. Хотя я и осознавал, что моей вагине чего-то не хватает, я решительно испытал удовольствие от насилия; у меня было такое ощущение, будто в зрелом возрасте я во второй раз потерял девственность.

Я долго шел по темному лесу. Лишь серебряная луна поблескивала над верхушками сосен. Я шел по неровной тропе, движимый скорее надеждой, чем здравым смыслом. И когда я уже решил, что заблудился, то увидел три или четыре человеческие фигуры, направляющиеся по тропе в мою сторону. Оказалось, что впереди всех идет моя мать. На ней была маска с птичьим клювом; у двух или трех неясных силуэтов за ее спиной виднелись рога. Я вспомнил другой сон о матери, который видел в восьми- или девятилетнем возрасте. Только в том, давнем, сне ее несли в гробу, и она спокойно спала. А в теперешнем — на земле оказался я сам, упал, потрясенный, под воздействием неизвестных мне сил, может быть гипноза.

Мать сказала:

— Раз уж ты, Зигмунд, великий врачеватель и сочинитель снов, мы решили сделать тебя шаманом. Но прежде я должна знать, веришь ли ты в Дух?

Она произнесла другое слово — душа, и я сказал: да.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда, чтобы создать тебя заново и излечить, мы должны сначала тебя убить.

Мои глаза закрылись, и я почувствовал, что от меня отрывают конечности и вытаскивают из меня внутренности. Я слышал, как моя мать сказала, что меня набивают камнями. Был слышен звук барабана. Я открыл глаза: я снова был целым.

— Теперь ты можешь летать, как летучая мышь, — сказала мать.

Взмахнув крыльями, я поднялся к верхушкам деревьев. Когда я вернулся на землю, мать сказала, что им пора, мое же пребывание в этом мире еще не окончено. Со временем мне будет дарована жена-дух или жены, если я захочу. Они будут помогать мне в моем врачевании.

— Это обещание того, что произойдет, — говорит она, и ее птичий клюв наклоняется к моему пенису. Я чувствую, как ее мягкие губы под клювом смыкаются вокруг меня, как теплый язык касается нежной головки; у меня тут же происходит эрекция. Я думаю об Исиде, вернувшей Осириса к жизни путем фелляции. Мать и ее двое-трое сопровождающих прощаются со мной.

Двинувшись дальше, я обнаружил, что под ногами у меня болото и идти становится все трудней. Болото превратилось в грязный, темный поток, широкий, как улица. К счастью, кто-то оставил здесь старую ржавую лодку, привязав ее гнилой веревкой к стволу. Я ступил в лодку, но она чуть не перевернулась и зачерпнула воды. И все же с помощью шеста я как-то перебрался на другой берег. Идя дальше, я вдруг увидел скорчившегося под деревом человека — босого, в длинном рваном одеянии. У него были длинные, спутанные волосы и борода. Прилив чувств — я узнал его. Я был близко знаком с ним, но никак не мог вспомнить — уже второй раз в жизни — его имя. Я заковылял в его сторону. Увидев меня, он слабо улыбнулся и встал на ноги.

Как же его звали?.. Боттичелли? Больтраффио? Палинур? {140}

— Зигмунд! — воскликнул он, протягивая руки.

Трижды я пытался обнять его, и трижды мои руки проходили сквозь пустоту.

— Синьорелли! — вскричал я, вспомнив о сходстве наших имен. {141}

Мы уселись и завели непринужденный разговор. Я поблагодарил его за иллюстрации к моим теориям, написанные им на стенах собора Орвието: за фрески, которые изображают обнаженных мужчин и женщин, подвергающихся садистским пыткам, за взлохмаченную женщину со сладострастным выражением на лице, скачущую по небу верхом на плотоядного вида дьяволе. Синьорелли, мой кормчий.

Я рассказал ему о том, что встретил свою мать с птичьим клювом.

— Это диббук, — сообщил он. — Некто, укравший тело твоей матери. Надеюсь, ты не попался им на удочку?