Амин Маалуф - Скала Таниоса

— А как же твоя охрана?

— На той неделе я удвоил им жалованье. Но если на двенадцать апостолов отыщется один Иуда… Мне больше не на кого рассчитывать, кроме египетского паши, да продлит Господь его дни и расширит пределы его империи! Но у него, надо полагать, довольно других забот, помимо моей персоны…

«Это по настоянию хведжи Рукоза, бывшего замкового управителя, войска египтян учредили командный пост в Дайруне, разместили там двести человек, реквизировали для этого три больших дома вместе с садами: офицеры поселились под крышей, солдаты в палатках. Хотя войска паши уже прочно обосновались в большинстве крупных селений Горного края, у нас в округе они до сей поры появлялись разве что с целью каких-нибудь мимолетных рейдов.

Отныне же их патрули по утрам и вечерам растекались по улицам Дайруна, Сахлейна и Кфарийабды…»

Монах Элиас приводит здесь версию, распространенную и в наши дни, но мне она представляется маловероятной. Рукоз, конечно, прожил несколько лет в Египте, знал местное наречие и купил себе кое-какие поблажки, как, скажем, пресловутое рекомендательное письмо, но от этого далеко до возможности по собственному почину распоряжаться передвижениями армий паши… Нет. Если египетские войска подошли к моему селению, то лишь постольку, поскольку планировалось их постепенное развертывание, дабы мало-помалу проникнуть во все уголки Предгорья и тем укрепить свое господство.

Но ясно, что если так, отец Асмы увидел в этом благословение свыше, исполнение своих молитв, шанс на спасение. И быть может, кое-что еще посущественней…

Однажды декабрьским днем Таниос, будучи в гостях у отца Асмы, увидел, что к дому приближается командующий гарнизоном в Дайруне Адиль-эфенди в сопровождении еще двоих офицеров в зеленых фетровых колпаках, с пышными, но ухоженными бородами. Поначалу юноша встревожился, насторожился, но хозяин, весь лучась улыбкой, шепнул ему:

— Это друзья, они меня навещают не реже чем раз в три дня.

Тем не менее Рукоз знаком приказал Асме исчезнуть: никогда не следует показывать девушку солдатам.

Приняв сию предосторожность, он оказал пришельцам самый горячий прием. Таниосу он представил офицеров как «братьев и даже больше, чем братьев», им же, разумеется, отрекомендовал парня как «столь же дорогого моему сердцу, как если бы он был моим сыном».

«Воссоединение семьи, ни больше ни меньше», — иронизирует пастор Столтон в подробной депеше об этой встрече, донесении, которым он был обязан своему питомцу, ибо тот, как нетрудно догадаться, рассказал ему обо всем, едва вернувшись в Сахлейн.

Первым делом Таниос приметил, что ни один из этих офицеров египетской армии не являлся египтянином: Адиль-эфенди был уроженцем Крита, один из его адъютантов — австриец, второй — черкес. В этом не было ничего удивительного, ведь и сам Мехмед-Али появился на свет в Македонии от родителей-албанцев. Тем не менее все они говорили по-арабски с египетским акцентом и, казалось, были преданы своему господину и его династии.

Разделяли они и его идеи. Если их послушать, они вели не захватническую войну, а битву за возрождение народов Востока. Они толковали о модернизации, справедливости, порядке и достоинстве. Таниос слушал с интересом, иногда тихонько покачивая головой в знак искреннего одобрения. Могло ли быть иначе, если эти энергичные люди обличали бесхозяйственность оттоманских властей, обещали повсюду открыть школы, вырастить своих врачей, инженеров.

Также вдохновило юношу, когда командующий заявил, что будет покончено со всякой дискриминацией между различными религиозными общинами и отменены любые привилегии. Когда речь зашла об этом, Рукоз поднял кубок за здоровье офицеров, за победу их господина и дал клятву повыщипать шейху усы в качестве упразднения привилегии. Таниос, вообразив себе эту сцену, без малейшего стеснения опрокинул полный стакан арака — он даже охотно подверг бы той же участи бородку Раада, а потом пропустил еще глоточек, когда Адиль-эфенди пообещал уничтожить заодно и «привилегии иностранцев».

Тут же командующий начал пламенную обличительную речь, подкрепляемую примерами, — по всей видимости, тема крепко задевала его за живое:

— Вчера, объезжая селения, я чувствовал себя дома всю ду,куда бы ни завез меня мой конь. Я мог войти в любое жилище, все двери для меня были открыты. До той минуты, пока я не приблизился к дому английского пастора. На калитке я увидел знамя их короля. И я почувствовал себя оскорбленным.