Амин Маалуф - Скала Таниоса

Владетель Сахлейна, до которого уже донеслись отголоски случившегося, ни в малой степени не постарался утешить своего гостя.

— Господь никого не одаривает всеми достоинствами, преподобный отец. У вас есть ум, познания, честность, преданность, добродетель… Но вам недостает терпения.

Терпения? Пастор тяжко вздохнул и попытался изобразить подобие улыбки.

— Вы, несомненно, правы, Саид-бей. Но для того, чтобы вынести шейха Раада, требуется терпение совершенно особого сорта. Боюсь, что этот сорт вообще не произрастает в Англии.

— Ничего не поделаешь, преподобный отец, таков уж наш Горный край. Вы думали, что наказываете дерзкого ученика, но покарали только его отца, а он ваш друг, и ради той дружбы, что он к вам питает, ему пришлось бросить вызов чуть ли не всему свету.

— Я искренне о том сожалею и если бы только мог исправить урон, что нанес ему… Вероятно, мне следует отправиться к нему, повидаться.

— Слишком поздно. Теперь единственный способ доказать ему вашу дружбу — не гневаться на него за все то, что он поневоле должен будет наговорить, дабы выпутаться из затруднительного положения.

Выдержки из «Хроники горного селения»:

«На исходе месяца апреля, вскорости после Великого Праздника, шейх Франсис, владетель Кфарийабды, решил забрать своего сына шейха Раада из еретической английской школы. Поговаривают, что за несколько дней до этого имел место случай, когда пастор застал свою супругу с молодым шейхом в компрометирующем положении. Плоть бывает слаба в весеннюю пору, да и в осеннюю тоже.

На третий день, каковой пришелся на пятницу, саийидна патриарх посетил селение, сопровождаемый весьма значительной свитой. Он не бывал здесь пятнадцать лет, и все возликовали при его прибытии. Он сказал, что явился, дабы принять исповедь шейха Раада, как встарь был духовником его матери.

Шейх Франсис и патриарх облобызались при всем народе, что собрался на Плитах, и саийидна в своей проповеди говорил о прощении и примирении, а также проклинал ересь и порок, кои вносят вражду и разлад в ряды верующих.

Все селение веселилось и праздновало до самой зари. А назавтра патриарх и шейх вместе отправились во дворец Бейтеддина, дабы заново подтвердить свою верноподданническую преданность эмиру, правителю Предгорья, и возвестить о своем примирении. Их приняли с почестями».

«Боже, каким чужим я чувствовал себя среди этих праздничных торжеств!» Душевное равновесие Таниоса вновь пошатнулось, решимость его не покинула, но ярость и презрение туманили разум. Время от времени, пытаясь отвлечься от черных мыслей, он представлял себе то пасторскую жену, оцепеневшую в лапах Раада, то исповедь, с коей этот последний явился к прелату, и горячие похвалы, что духовник расточал ему за его грехи, охотно беря на себя всю ответственность за них. Подчас сын Ламии ловил себя на том, что хохочет вслух, но тотчас возвращался к прежнему немому ожесточению.

И все бродил, блуждал — гнев всегда гнал его вон из дому.

— Ну что, Таниос, хорошо ли думается ногами?

Юноша был не в том настроении, чтобы отозваться на подобную шутку, но этот голос был ему знаком, а силуэт, темневший перед ним, тем паче. И не столько силуэт самого Надира, сколько его неразлучного мула, спину которого отягощала персона хозяина.

Таниос сначала в безотчетном порыве обнял погонщика мулов, но тут же вспомнил, какие слухи ходят об этом человеке, и торопливо отшатнулся. А тот продолжал:

— Я и сам размышляю ногами. Само собой, я ж только и делаю, что топаю по дорогам. Мысли, которые ты куешь подошвами, потом поднимаются к голове, успокаивают тебя и бодрят, а те, что от головы спускаются к ногам, отягощают и обескураживают. Не ухмыляйся, тебе стоит послушать меня серьезно… А уж потом, после, можешь смеяться, как все. Никому не нужна моя мудрость. Впрочем, потому-то мне и приходится торговать своим барахлом. А когда-то у арабов было принято в награду за каждое мудрое слово дарить верблюда.

— Ну да, Надир, если бы ты мог продавать свои слова…

— Знаю, я многоречив, но и ты же пойми: когда я в пути от селения к селению, в моей голове мелькает столько всего, а сказать об этом некому. Но уж когда доберусь до жилья, тут-то я даю себе волю.

— Наверстываешь, да так, что тебя волей-неволей гонят прочь…

— Иной раз случалось и такое, но этому больше не бывать. Можешь не рассчитывать, что я заявлюсь на Плиты, чтобы рассказать, что шейх Раад по своей вине вылетел из школы, потому что загубил розы и, как последний грязный паршивец, полез под юбку той даме. Не поведаю я и о том, что его родитель, прежде чем провести его, как героя, через все селение под крики «виват!», залепил ему две оплеухи, одну по правой щеке, другую по левой.