Амин Маалуф - Скала Таниоса

Молитве буны Бутроса не хватило благочестивого рвения, ибо назавтра, войдя в Залу с колоннами, предшествуемый своей всклокоченной бородой, он убедился, что шейх все еще там, его одеяние не превратилось в сбрую, его уши не торчат так, что надо делать дыры в колпаке, а челюсти и губы под сенью седоватых усов нисколько не удлинились…

Похоже, он встал очень рано, а то и вовсе глаз не сомкнул, томимый собственными тревогами. Возле него уже толпились Гериос и несколько поселян. Кюре брюзгливо поприветствовал собравшихся и уселся у самого входа.

— Буна Бутрос, — с благодушной игривостью чуть ли не закричал ему шейх, — иди-ка скорее сюда, сядь рядом со мной, невелика беда, если мы с тобой вместе примем его.

В душе кюре на миг затеплилась надежда. Быть может, хоть одна из его многочисленных молитв была наконец услышана!

— Так, значит, он придет?

— Само собой, придет. Впрочем, вот как раз и он.

Пришлось проститься с иллюзиями. В дверях явился совсем не патриарх, а пастор. Он приветствовал хозяина дома чередой краснобайски закрученных арабских формул вежливости, невозмутимый под изумленными взглядами поселян. Затем по знаку шейха он уселся.

— Провидение бдит над всем, буна: смотри, преподобный занял то самое место, где только что сидел ты.

Но у кюре сейчас не хватало духу, чтобы оценить шутку. Он попросил шейха пройти с ним в айван, уделить ему минуту для приватной беседы.

— Если я правильно понял, наш шейх принял решение.

— Это твой патриарх принял его за меня, я сделал все, что мог, и моя совесть спокойна. Погляди сам, разве у меня глаза человека, от которого бежит сон?

— В отношении саийидна ты, возможно, и впрямь сделал все, что следовало. Но касательно твоего сына разве то, что ты сейчас готов сделать, сообразно с велениями долга? Неужели ты вправду способен без угрызений совести послать его к этим людям, которые подсунут ему искаженное Евангелие, которые не почитают ни Пресвятую Деву, ни святых?

— Если бы Господу не было угодно, чтобы я принял подобное решение, он повелел бы патриарху дать нам полюбоваться его бородой на наших поминках!

Буне Бутросу становилось не по себе, когда шейх заговаривал о бородах, а когда он распространялся о Господе — тем более, ибо в его речах на эти темы сквозило нечто до крайности фамильярное. Поэтому он с достоинством обронил:

— Бывает, что Господь приводит свои создания на стезю погибели.

— Не обошелся ли он подобным образом с патриархом? — самым что ни на есть притворно добродетельным тоном осведомился шейх.

— Я имел в виду не только патриарха!

Покончив со своим приватным шушуканьем, кюре и шейх возвратились в Залу с колоннами. Пастор с некоторым беспокойством ждал их там. Но хозяин сразу его успокоил:

— Я все обдумал. Мой сын будет ходить в вашу школу, преподобный отец.

— Я сумею доказать, что достоин такой чести.

— С ним надобно обходиться так же, как с другими учениками, без особых церемоний, и если заслужит, колотить нещадно. Но я настаиваю на двух условиях, и вам надобно мне это обещать прямо здесь, при свидетелях. Во-первых, с ним не следует заводить разговоры о религии, он должен оставаться в вере своего отца и каждое воскресенье являться к присутствующему здесь буне Бутросу для обучения катехизису.

— За это я могу поручиться, — сказал пастор, — как уже говорил ранее Саид-бею.

— Второе условие состоит в том, что коль скоро я зовусь шейхом Франсисом, а не шейхом Англизом, я желаю, чтобы в этой школе был учитель французского языка.

— Это я тоже могу обещать, шейх Франсис. Риторика, поэзия, каллиграфия, естественные науки, турецкий, французский и английский языки. И каждый сохраняет в неприкосновенности свою веру.