Шалом Аш - Америка

С каждым часом улица все больше оживлялась. Всюду было полно детей, которые лазали по водостокам и путались в ногах у прохожих, но никто на них не обращал внимания, как будто улица была одной большой комнатой. Тротуары заполнялись нарядными девушками и парнями в широкополых шляпах. У входов в театры и кинематографы зажигались электрические фонари; они заливали улочку ярким светом. Перед цирком стояли зазывалы и на все лады старались заманить зрителей. Играли шарманки, рядом плясали и пели дети, лавочники наперебой нахваливали свои товары и зазывали покупателей. Ребята жгли бумагу и играли в мяч, в толпе сновали продавцы, предлагая мороженое и содовую воду. На крылечках при свете факелов и электрических фонарей ужинали семьи. Дома с неосвещенными окнами тонули в темноте. Сама улица превратилась в огромный дом, обитатели которого перемешались в электрическом свете фонарей и утонули в звуках шарманок и выкриках торговцев. Над головами ежеминутно проносились поезда с горящими, словно у диких зверей, глазищами; лязг и скрежет этих чудовищ заглушал все…

Иоселе сидел на крылечке, с ужасом глядя на улицу. Ослепительный свет и несмолкаемый шум, поглотившие все вокруг, напугали мальчика; ему захотелось укрыться в темном доме, но в комнате стояла невыносимая духота, поэтому мать все-таки вытащила Иоселе на улицу. Отец, устав после рабочего дня, спал, сидя на стуле. Где-то вдалеке бегали братья. Мать тоже задремала на крылечке. Голова ее устало склонилась. Иоселе, глядя на спящих родителей, погрузился в мечтания. Он уже не слышал оглушительного шума, не видел яркого света — сейчас ему вспоминался переулочек в Лешно… Летний вечер, из синагоги доносится голос отшельника, читающего нараспев Талмуд, луна гуляет по переулку, по кладбищу, а родители Иоселе в это время… Он очнулся, посмотрел по сторонам и вдруг почувствовал себя таким одиноким, таким заброшенным… Здесь и отец был не тем, о котором мальчик мечтал там, в Лешно, — здесь он был усталым рабочим, который спал сидя после целого дня тяжкого труда. Ни слова из священных книг от него теперь нельзя было услышать, он и молился кое-как; другой стала и мать. Все, все изменилось…

Мать, пробудившись, сказала в полусне: «Поди, Иоселе, к ребятам, поиграй». Душу мальчика вдруг пронзила такая боль, что закружилась голова и зарябило в глазах. Он, закрыв глаза, прилег на каменные ступени, усталость охватила все тело. Иоселе продолжал вспоминать. Как в тумане, он видел синагогу в Лешно, хедер, корчму, что стоит напротив, два дерева у дверей русской бани. Деревья шумят, мальчишки швыряют камни в листву и собирают желуди, на речке квакают лягушки… А кто это читает нараспев? Похоже на голос отца. Как сладостно он звучит, напоминая всем о разрушении храма Соломона! Вдруг все темнеет, а в следующее мгновение ярко вспыхивает, и так раз за разом — то тьма, то свет. Неожиданно воспоминание обрывается…

Мальчик беспокойно метался во сне. Улица по-прежнему шумела, факелы горели, электрический свет заливал все вокруг, шарманки терзали слух, женщины, мужчины, дети оглашали улицу криками, поезда грохотали, не переставая. Ветер нагонял теплую влажность со стороны океана. Накалившиеся за день стены домов дышали зноем, который они впитали под лучами палящего солнца. В воздух врывался зловонный, сырой и горячий поток, иссушающий всех и вся до мозга костей и доводивший до полного изнеможения.

Возле кровати сидела мисс Изабелла, сжимая слабенькую, бледную ручонку Иоселе и заглядывая ему в глаза.

Лицо мальчика пылало, веки были полуприкрыты, но на губах застыла едва заметная улыбка. Он прерывисто и тяжело дышал. Время от времени мисс Изабелла клала ему на лоб пузырь со льдом, который подавала ей на тарелке Хана-Лея. Мать уже не рыдала — все слезы она выплакала раньше. Меер шагал по комнате, покусывая кончик бороды, и без конца вздыхал: «Ох, Боже!» Время от времени он подходил к кроватке, смотрел на Иоселе и снова принимался кружить по комнате.

В доме было тихо, сумрачно и душно. В лампе прикрутили фитиль, чтобы умерить жару, и все же в комнате настолько не хватало воздуха, что Рохеле и команда улеглись на пол у входной двери, а головы высунули в коридор, на каменные ступени лестницы. Дети до такой степени измучились, что трудно было сказать, спят они или бодрствуют. Дышать было нечем.

Стояла одна из тех нью-йоркских ночей, когда из воздуха будто выкачали или выжгли весь кислород, и люди еле ходили, изможденные и слабые. Мускулы словно размягчились, стали полужидкими и перестали слушаться. В такие ночи казалось, что Нью-Йорк будет не в силах подняться утром. Природа словно забыла о том, что остров Манхэттен уже заселен, и пылала невыносимым зноем, как во времена, когда здесь обитали индейцы и в непроходимой чаще первобытных лесов бегали дикие буйволы…