Анита Мейсон - Ангел Рейха

– Благодарю вас. Я знаю, где находится Берлин, – говорит Кейтель.

– Все имеющиеся в нашем распоряжении самолеты… – Генерал нервно оттягивает пальцем воротник мундира. – В чем, собственно говоря, дело, Кейтель?

– С Венком покончено, – говорит Кейтель. – Он намертво застрял между озер под Потсдамом. Он не может сдвинуться с места ни на шаг, а половина его армии по-прежнему торчит у переправы через Эльбу. От Девятой армии осталось лишь несколько батальонов, которым удалось прорваться с рукопашными боями, чтобы присоединиться к Венку.

После минутной паузы генерал говорит:

– Вы уверены?

– Не задавайте дурацких вопросов, дружище. Я видел это своими глазами.

Проходит еще несколько мучительно долгих секунд. Наконец генерал говорит тихим голосом:

– Значит, у них действительно не осталось никакой надежды.

– Никакой надежды не осталось с тех пор, как русские подошли к Одеру. Никакой надежды не осталось с тех пор, как Гитлер настоял на самоличном руководстве каждой битвой. О, я тоже надеялся, – говорит Кейтель. – Только с помощью Венка я рассчитывал вытащить Адольфа из Берлина: я был готов связать его и запихать в танк, даже если бы мне самому пришлось сесть за рычаги. Но даже неделю назад, когда я отдал Венку тот приказ, я прекрасно понимал, что все мы просто обманываем сами себя. И вы тоже, Грейм. Что за самолеты вы стягиваете в Рехлин? Если даже у вас есть самолеты, у вас нет горючего.

Генерал отвечает не сразу. Он смотрит на свою ногу, на свою огромную, уродливую, окровавленную ногу, перебинтованную двенадцать часов назад в крохотной комнатушке при неверном свете, мерцавшем, словно пламя свечи, при грохоте разрывов.

Потом он говорит – так упрямо, словно самые слова, произнесенные вслух, уже являются шагом к достижению цели:

– Я получил приказ сделать все от меня зависящее.

– Больше ничего нельзя поделать. В бункере тешатся несбыточными надеждами. Он отдает приказы и думает, что их выполнение зависит единственно от его воли. В конце концов мне пришлось сказать ему, что он требует невозможного.

Генерал поднимает голову.

– Вы сказали ему это?

– В своей радиограмме. Я уже говорил вам раньше. Он хотел знать, когда армия Венка подойдет к городу, где начнется наступление, когда прорвутся передовые части Девятой армии… Мне пришлось ответить, что ничего подобного не произойдет. Я сказал, что надежды на спасение нет. – Кейтель смотрит на карту невидящим взглядом. – Мои слова прозвучали смертным приговором.

Адъютант стучит в дверь, входит и вручает Кейтелю телеграфную ленту. Кейтель читает сообщение, и у него дергаются губы.

– Телеграмма от адмирала Дёница, – говорит он. – Бункер по-прежнему остается на связи. Дёниц получил приказ отдать под трибунал всех предателей, одним из которых, похоже, являюсь я. Гитлер говорит, что я умышленно задерживаю армии, получившие приказ освободить Берлин.

Мы выходим из увитой плющом уютной виллы Кейтеля на яркий, но прохладный солнечный свет. После нескольких часов напряженного вглядывания в темноту и от недосыпа глаза у меня слезятся. Неприятные ощущения усиливаются, когда я всматриваюсь в белое утреннее небо, проверяя, нет ли поблизости бомбардировщиков.

Я осматриваю «бюкер». Он пригоден к полету, но после атаки «мустанга» в фюзеляже в хвостовой части осталось несколько безобразных дыр. Мы взлетаем с крокетной лужайки миллионера, делаем круг над ухоженными землями поместья и замком, словно сошедшим с открытки, и берем курс на Любек.

Теперь нужно потихоньку да полегоньку. Мы будем лететь низко над землей, пользоваться каждым доступным укрытием и должны достичь территории, занятой армией Дёница, через два часа без малого.

Не знаю, откуда у меня такая уверенность, ко я точно знаю, что нам дотуда не добраться.

Последние несколько недель Любек жестоко бомбили. Доблестные английские военно-воздушные силы вели войну с гражданским населением, с беженцами и с памятниками средневековой архитектуры.

При слове «Любек» мне всегда вспоминается Петер, хотя в последнее время я в любом случае постоянно думаю о брате. Я чувствую, что он жив. Его подводную лодку торпедировали трижды. Наверное, этого достаточно; наверное, теперь они оставят его в покое.

В Любеке я провела с Петером один день – еще в другой жизни, до начала войны. Там стоял его корабль. У меня было несколько дней отпуска, и я поехала туда повидаться с ним.