— И все?
— С Авессаломом пришлось бы спорить. Он никого не уважал. А правитель должен быть только один.
— И кто же теперь будет правителем в Иерусалиме?
— Да правь себе сколько душе угодно, — ответил Иоав. — Но соломинкой, которая размешивает питье, буду я. Ты можешь устанавливать законы, пока у меня хватает силы и власти обеспечивать их исполнение. Авессалом же пожелал бы взять на себя и то, и другое — в нем было слишком много молодой энергии, — а там и законы уже не понадобились бы.
— Иоав, зачем ты убил его? — Как пес возвращается на блевотину свою, так и я заставил себя вернуться к этому вопросу. Я должен был его задать. — Мы ведь уже победили. Зачем тебе понадобилось убивать моего сына?
— А ты хотел сам этим заняться? — ответил он.
— Есть же и другие наказания.
— Приведи пример.
— Тяжелый выбор, верно? — задумчиво спросил я.
— Что ж, не знает сна лишь государь один, — флегматично откликнулся Иоав.
— Саул часто это повторял.
— Вот это и есть одна из причин, по которой я соглашаюсь, чтобы носил ее ты, — сказал Иоав и улыбнулся. — Проснись, Давид, проснись. Это была война, а не семейная ссора.
— Для меня, — честно признался я, — она оставалась семейной ссорой.
— Пусть и это тоже останется нашей тайной, — сказал Иоав. — Или мятеж распространится повсюду, а у тебя не останется ни одного солдата, чтобы помочь тебе подавить его.
— Иоав, но сын мой, сын мой Авессалом…
— Я тебе уже сказал, не заводи шарманку.
— Неужели ты совсем бесчувственный?
— Знаешь что? — ответил Иоав. — Господом клянусь, если ты сию же минуту не встанешь, не умоешься, не наденешь чистого платья и не выйдешь с веселым лицом, чтобы народ увидел тебя, то в эту же ночь не останется у тебя ни одного человека. Ты лишишься армии. И это будет для тебя хуже всех бедствий, какие находили на тебя от юности твоей доныне.
— Хуже, чем день гибели сына моего? От рук моих же солдат?
— Жизнь есть жизнь, — едва ли не с ленцой отозвался Иоав. — Было бы из-за чего шум поднимать.
— Так ведь сын же!
— Ну и что? Из этой чаши изливает Он мильоны пузырьков, подобных нам, и будет изливать.
— Значит, мы можем остаться друзьями? — В тот миг мне не удалось найти лучшего ответа на его совершенные, безупречные логические построения, да, должен признать, не удается и доныне.
— Если ты сейчас же встанешь, выйдешь и поговоришь к сердцу рабов твоих, — поставил условие Иоав.
Дальнейшее — молчанье. Я сделал, что он велел, — умылся, причесался, переоделся в чистое и сел у ворот, чтобы весь народ видел меня и прошел пред лицом моим, и в общем, это оказалось совсем не так тяжело, как я опасался. Ну и скажите, диво ли, что я его возненавидел? И ненавижу по сей день?
На закате, после того как траурно пропел бараний рог, мы отслужили скромную частную заупокойную службу. Священник прочел каддиш. Нафан встрял со своим догматическим, никому не интересным словом, напомнив нам, далеко не впервые, что все мы вышли из праха, и что все земное вновь обращается в землю, и что всякие воды вновь возвращаются в море, — он еще долго распространялся бы о прахе и водах, если бы Иоав, с которым Нафан и тогда уже был на ножах, не оборвал его. В последовавшую за тем минуту безмолвной молитвы я, склонив голову, молился, чтобы сын мой Авессалом снова вернулся к жизни. Я знал, что молюсь впустую. И помолился Богу, чтобы Он послал мне второго Иоава, который поможет избавиться от первого.
Мне казалось, что я нашел такового в моем племяннике Амессае, вот я и поручил ему отыскать и уничтожить мятежного Савея. Я понял, что ошибся, уже тогда, когда Амессай запоздал с выступлением. Ко дню, в который копотливый шмук соизволил наконец выступить, Авесса был уже в пути с выделенной мною бригадой, а Иоав придумал, как перехватить и убить Амессая близ большого камня, что у Гаваона.
В остальном же после нашей победы все шло гладко, и восстановление мое на престоле оказалось делом вполне пустячным. Мне казалось, что я сумел хорошо замаскировать мучительные сожаления об Авессаломе. Авигея разве могла бы заглянуть в окно души моей и узнать правду, но Авигея уже почивала вечным сном с отцами своими. Вирсавия, увлекавшаяся теперь астрологией и хиромантией, просила что ни день дозволения навестить меня, ей не терпелось — поскольку на пути Соломона стоял ныне один лишь Адония — воспользоваться удачным политическим моментом. Но этой темы я в ту пору касаться и вовсе не хотел. Я держал ее подальше от себя, на другом конце каравана. К бабам меня тогда не тянуло. Ависаге Сунамитянке исполнился от роду всего один год.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу