Абель Поссе - Долгие сумерки путника

Чорруко стараются, чтобы женщины их племени не ведали опасностей обширных знаний. В этом они очень сходны с нашими галисийскими горцами и с жестокими арагонцами.

Дети — Амадис и Нубе — бегали, вздымая пыль, по равнине с невероятной быстротой, вместе с другими малышами племени. Они проводили дни сообща, вне зависимости от возраста. Примерно так же, как в Испании, играли в игры, в которые взрослые играют уже всерьез, — они воображали себя воинами, раскрашивая лица глиной, или матерями, качая кукол из прутьев, или колдунами, пугая друг друга.

Их приучают презирать стариков, в которых они швыряют комья земли или олений помет. Даже не пытаясь помочь старикам нести их груз, дети еще и толкают их, чтобы они упали с вязанкой хвороста, которую старики должны доставлять на рассвете, и больно ушиблись. Индейцы считают это неким видом милосердия, что и внушают своим детям, — надо стараться подарить старикам скорую смерть и тем самым заодно избавить общину как можно раньше от этого скорбного бремени, коим становится каждый, проживший более тридцати или тридцати пяти лет.

Конечно, я не мог взять Амарию и детей в свое рискованное странствие. Их нельзя было отрывать от их земли, от их привычной обстановки, от их богов. Семья у индейцев не настолько важна, чтобы ради нее отказываться от долга и основных обязанностей перед общиной. Я не мог поставить выше всего свои чувства и свой эгоизм. Ни в коем случае я не мог претендовать на то, чтобы забрать своих детей: у чорруко племя имеет намного больше прав, чем родители. Помню, что я долго обдумывал эти обстоятельства, и признаюсь, что мне было нетрудно понять резоны чорруко касательно устройства их жизни. Я не находил их образ жизни лучше или хуже нашего. Женщины не страдают, когда мужья отлучаются или умирают. Они скорее привыкли сетовать на мужчин за их слабость, за то, что они не хотят стать героями или приобрести познания колдунов, а предпочитают кое-как прозябать в своих хижинах, быть земледельцами, охотниками или воинами, не отличающимися храбростью. Иногда, коль есть серьезные основания, от этих мужей-трутней избавляются, обычно добавляя яд в напитки, приготовленные здешними матронами при прямом одобрении касика.

Амария, племянница касика, имевшая двоих детей, могла рассчитывать выйти замуж за какого-нибудь вождя, или за нескольких, или пойти жить в хижину зрелых женщин, которые сами выбирают себе мужчин на время и предпочитают в основном жить без их скучного и обычно грубого присутствия. Я пытался убедить себя, облегчить прощание. Но часто истина не убеждает и не может победить Вину, которая почти всегда побеждает или убеждает, по крайней мере нас, мужчин более высокой цивилизации.

Однажды теплым румяным утром, озаренным лучами летнего солнца, я сказал Амарии, что должен уйти. В ее взгляде светилась детская веселая нежность. Она показала мне на море, на волны, набегавшие на берег, потом указала на небо, и рука ее медленно описала широкую всеохватную дугу. Затем она улыбнулась и бросилась в воду, чтобы поплавать с детьми.

Я снова пережил радость ухода в неизвестное. Даже ликование. Страх и зов неведомого нового. Этих земель, что простирались на бескрайний запад, земель континента, который генуэзец Колумб до самой своей смерти считал Индиями. Что нас ждет? (Это было вроде ставки за игорным столом. Однако проигрыш мог стоить жизни. И возможно, когда я пишу это, я думаю, что мы были не чем иным, как поколением отчаянных игроков.)

Я провел почти шесть лет в новом мире, в небольшом племени равнинных индейцев. Шесть лет, которые протекли как морская иода между пальцев. (Я не слишком лгал в моих «Кораблекрушениях», когда свел эти годы к полутора страничкам. Как объяснить суть мира, которого не понимаешь, который лишь постигаешь, сам еще твердо не зная, как к нему относишься на самом деле?)

Я покидал семью в стане дикарей, свою нехристианскую семью. Семью моего тела и чувств. Я прощался с одним этапом своей жизни и отправлялся в неизведанный путь. Несколько летя провел рядом с Амарией. Я родил с нею детей. Однако я никогда не чувствовал ее женой в нашем смысле. Я был столь же высокомерен, как британец, или, быть может, так случилось, потому что я лелеял в себе демона свободы. Желание встретиться одному — без Испании, без Христа и без кого бы то ни было — с просторами этого нового, девственного мира. Я ощущал опьянение искателя приключений, слепоту иллюмината [70] Иллюминат — член еретической секты XVI века, не признававшей ортодоксальной церкви, а только озарение верой. .