Иэн Макьюэн - Солнечная

– Мелисса, – заговорил он. – Что случилось и что ты сейчас сказала?

Последовал новый поцелуй, такой же нежный. Кто знает, может, будет не так уж трудно направить этот вечер в правильное русло.

Она посмотрела на него, словно дивясь его непонятливости, и рассмеялась.

– Дурачок. За что я тебя люблю. Я сказала, что беременна.

– А-а…

Его мозг отключился – мужской эквивалент неврастенического обморока с падением на диван. Беременна. Он пытался совладать с этим набухающим словом – знакомым, конечно, но в данный момент лишенным спасительного контекста, как, например, лицо твоего почтальона, встреченного в неожиданном месте. Но затем это слово с его глубинным смыслом в соединении биологии и судьбы вдруг вошло в паз, точно вогнали стальной болт. Дверь его тюремной камеры стояла нараспашку месяцами, годами, и ничто не мешало ему уйти. Поздно. Стоило ему отвернуться, как один из его сперматозоидов, хитроумный и отважный, как Одиссей, совершил долгое путешествие, проник за городские стены и оставил автограф в ее яйцеклетке. Теперь от него ждут повторения подвига. За сорок лет он сумел уговорить разных женщин, включая двух своих жен, сделать аборт. Можно считать чудом, что он проделал такой путь, так и не узнав, что такое отцовство. Но уговорить Мелиссу – это будет задачка не из легких. Она смотрит на него в упор, губы раскрылись в ожидании слов, первых слов Папочки, по которым можно будет определить курс новой жизни.

– Я бы выпил скотча.

– Пойдем.

Он приобнял ее за плечо, и они вместе перешагнули через разбросанные вещи и направились через гостиную в ее образцово-показательную кухню. На плите, на маленьком огне, томилась зеленая кастрюля, источник всепроникающих ароматов. Больше, если не считать коробки с рисом, ничто не свидетельствовало о стряпне – рабочий столик протерт, очистки выброшены, вся утварь вымыта и убрана в ящички. Откуда в такой полнокровной, чувственной женщине, как Мелисса, взялась эта стерильная аккуратность, оставалось загадкой. Ребенок, с утра до вечера сеющий вокруг себя разор, – вот было бы для нее испытание. Но этот ребенок не должен появиться на свет, вопрос только в том, сколько потребуется времени, чтобы убедить ее в этом. Как она сама не видит всей абсурдности постановки вопроса: он и отцовские обязанности! И хороша перспектива: ему семьдесят, а ребенку нет и десяти! К этому добавить все минусы «папаши»: сам мастер учинять разор, беззастенчивый трудоголик, последние заработки не измеряются даже шестизначными числами, то еще прошлое, риск генетической мутации при передаче одряхлевшего семени потомству, да и ее яйцеклетки наверняка уже почувствовали неприятный холодок тридцати девяти прожитых зим. А его миссия? Будет ли преувеличением сказать, что может пострадать планета, если он отклонится от взятого курса? Пожалуй, нет.

Она заглянула в зеленую кастрюлю и осталась довольна, свинтила крышечку с бутылки и налила ему виски, достала из морозилки кубик льда. Если аргументы, которые он мысленно отрабатывал, выглядели преувеличенными, то только из-за страха, что решение принято и от него ничего не зависит. Она этого хочет, всегда хотела. Так что это уже не аргументы, а мольбы. Если она его любит, то услышит; но она, любя его, хочет ребенка и поэтому проигнорирует. Ситуация тяжелая, чтобы не сказать – чреватая. Он взял у нее стакан и, вместо того чтобы осушить залпом, как он сделал бы один на один с этой проблемой, стал пить быстрыми глотками.

Она послала ему улыбку и захлопотала, приготавливая все для риса: вылила в миску оливковое масло и лимонный сок, добавила листья руколы из пакетика, что лежал в холодильнике. Зелень – это для себя. Фолиевая кислота, фитонутриенты, антиоксиданты, витамин C. И для ребенка. Пора что-то предпринимать.

– Знаешь, – сказала она, – пожалуй, я один разок выпью белого вина.

Меньше всего ему хотелось, чтобы приготовления к аборту превратились в торжества по поводу будущих родов. Но он также не хотел, чтобы мозговая деятельность его ребенка, пока еще зародыша, оказалась нарушена из-за алкогольной дозы. В голове все смешалось, он онемел. Она подняла бокал, приглашая его выпить, и он молча поднял свой стакан. Вина в ее бокале было не больше, чем у него виски.

– Как тебе моя юбка?

Судя по ее тону, вопрос не означал перемену темы. Юбка была из тонкого кашемира, пепельного цвета, в складочках, которые раскрывались в виде спирали с маленькой задержкой, когда она крутанулась волчком.