Иэн Макьюэн - Солнечная

– Я тебя люблю, – сказала она, прерывая свой похоронный рассказ, и игриво куснула за руку.

Он испытывал к ней нежность, возможно, как никогда, но в один прекрасный день он захочет высвободиться из ее объятий, и это испытание будет тяжелее для них обоих, если он хоть раз скажет ей о своей любви. Но как он начнет от нее отдаляться и когда, об этом сейчас он не мог и помыслить, и поэтому он прижал ее к себе еще сильнее. Слова, которые он прошептал в ответ, прозвучали невпопад, ну да ладно, и так сойдет.

– Мелисса, ты такая красивая.

Она продолжила свой рассказ, а он гладил ее по голове и думал о том, что впервые с тех пор, как его стошнило за бархатным занавесом, он мог вообразить себя голодным, скажем, через полчаса. Его начинали волновать запахи специй, долетавшие из кухни. Что это, тамаринд и чеснок, лайм, имбирь, цыпленок? Ее голос звучал тихо и музыкально и, как ему казалось, немного грустно. Время от времени она пригибала его голову для поцелуя. Она снова заговорила про магазины, но это была уже другая история, про дырку в потолке или в полу и как что-то в нее упало, про истеричную таксу, забытую в студии одряхлевшей примадонной с болезнью Альцгеймера. Теперь и его понесло. Он считал себя среднестатистическим экземпляром, не лучше и не хуже большинства людей. Он мог быть жадным, эгоистичным, расчетливым и лживым, чтобы не поставить себя в совсем уж глупое положение, но точно так же себя вели все остальные. Человеческое несовершенство – это отдельная тема. Взять лишь некоторые изъяны. Крючкообразные спины, сгибающиеся все больше и больше, дыхание и глотание, с риском для каждого пользующиеся одним каналом, опасное соседство секса и физиологических отправлений, чреватое инфекциями, пыточный процесс деторождения, мужские яйца, такие несообразные и такие уязвимые, слабое зрение, настигающее почти каждого, иммунная система, способная сожрать изнутри своего обладателя. И это только тело. Все грандиозные замыслы Творца пошли прахом на стадии homo sapiens . И вообще, какой бог, если он чего-то стоит, мог быть столь беспомощным у верстака? Биэрд комфортно разделял с человечеством все его недостатки, и вот, пожалуйста, этот монстр неискренности сейчас нежно баюкал на своем локте женщину, которую собирался бросить в один прекрасный день, и выслушивал ее с чутким выражением лица и грустной мыслью, что скоро придет его черед, тогда как единственным его желанием было заняться с ней любовью без всяких раскачек, потом съесть все, что она приготовила, выпить бутылочку вина и уснуть – без попреков, без угрызений совести.

Она забрала у него пустой стакан и поднялась.

– Еда, – объявила она. – Я тебе еще налью.

Но прежде чем от него оторваться, она должна была поцеловать его напоследок. Этот поцелуй вышел долгим и глубоким, а потом она его к себе прижала, и Биэрд, по-прежнему сидящий, возбужденный до последней степени, с лицом, утонувшим в душистой полутьме расстегнутой блузки, не видящий ничего, кроме ложбинки меж двух налитых грудей, только успел задаться вопросом: почему сегодня эти разговоры и стряпня, являющиеся прелюдией к действительно главному блюду, угнетают его больше, чем обычно? Возможно, он растратил весь запас терпения в тонкой прослойке человечества среди суетных профессоров вроде него самого, где каждый демонстрирует свой собственный стиль академического величия. Когда он был один, компанию ему составляли почти абстракции – кобальтовые ионы, протоны, катализаторы. А о тех минутах, когда он был не один, занимаясь бессмысленным трепом, он предпочитал сейчас не думать.

Она выпустила его голову и распрямилась, произнеся что-то, одну фразу, которую он не расслышал, так как в этот самый момент ее руки скользнули по его ушам. Затем они легли ему на плечи, и он поднял взгляд, с тем чтобы обменяться с ней ободряющими улыбками, что естественным образом завершило бы их физический контакт и позволило бы ей уйти на кухню, но, к своему удивлению, увидел, что глаза у нее на мокром месте: слезы быстро наворачивались, грозя вот-вот потечь. Странно, что при этом она улыбалась, но как-то невесело, как будто отгоняя прочь собственные чувства или насмехаясь над ними. На мгновение его посетил суеверный страх, что он обидел ее своими мыслями, невероятным образом их озвучив одними губами, или что они внятно отпечатались у него на лбу. Но человек – это отдельный остров, и его мысли остались при нем. Нет, тут было что-то серьезное, с ним не связанное. Он тоже встал и взял ее руки в свои, они были влажные, причем не только ладони, но и между пальцев, липкие, жаркие, выражающие сильную эмоцию, которую он был обязан – перспективы плотских радостей таяли на глазах – вытащить и понять.