Иэн Макьюэн - Солнечная

Машина проехала мимо Национальной портретной галереи, потом на Чаринг-Кросс-роуд и остановилась у книжного магазина «Фойлз». Сидевшая рядом с Биэрдом сняла с него наручники, а та, что за рулем, обернулась и сказала:

– Сэр, вы можете идти.

– Я думал, вы предъявите мне обвинение.

– Просто увезли вас с места происшествия, где могли возникнуть беспорядки. Ради вашей безопасности.

– Очень предусмотрительно с вашей стороны надеть на меня наручники перед журналистами.

– Вы очень любезны, сэр. Просто делаем свою работу. Но все равно, спасибо, сэр.

Ему открыли дверь, и он стоял на тротуаре, раздумывая, не надо ли ему купить какую-нибудь книгу. Оказалось, не надо. Он пошел домой, лег в ванну с осадочными горизонтами на стенках и лежал, созерцая сквозь пар архипелаг своей расчлененной персоны – выпуклое пузо, конец пениса, разнокалиберные пальцы ног, – продолговато высунувшийся из серого мыльного моря. Он сказал себе, что дела иногда обстоят не так плохо, как кажется. Это было верно. Но иногда они обстоят хуже: угасавший, казалось, скандал раздували.

Всю следующую неделю фотографии скованного нобелевского лауреата, его смиренной жертвы на коленях перед обидчиком, его гнусной улыбки распространялись по мировой Сети, как ретровирус. Джок Брейби воспользовался-таки удобным случаем и заставил Биэрда уволиться из Центра. Цикл лекций с негодованием отменили, отменены были и разные собрания, где присутствие Биэрда могло повредить репутации института или почетного гостя или, как минимум, вызвать волнение среди студентов и младших преподавателей. Биэрду позвонил вежливый чиновник и спросил, предпочитает ли он добровольно покинуть «Физику Британии» или быть уволенным. Один исследовательский центр взял на себя труд уведомить его, что имя Биэрда, смешанное с грязью, отныне не будет значиться на фирменных бланках. В преподавательской гостиной оксфордского колледжа, куда он пришел за утешением и кофе, три преподавателя литературы при виде него вышли с гордо поднятыми головами, оставив свой кофе остывать перед покинутыми стульями. Телефон у него звонил редко – приятели молчали или, подобно бывшим женам, были озадачены или скрытны. Зато Импириал-колледж, довольный лабораторией, которую он организовал, и финансами, которые ему удалось привлечь, от него не отрекся. И он получил теплое, дружеское письмо со штампом австрийской тюрьмы – от неонациста, отбывающего срок за убийство журналиста-еврея.

Две недели он не мог думать ни о чем другом. Не читать газет, как советовала ласковая Мелисса, было выше его сил. Когда в двухкилограммовой кипе утренней прессы не появлялось ничего нового, он испытывал странное, болезненное разочарование от предстоящей пустоты, оттого что на весь день оставлен без пищи. У него возникла тяга к чтению об этом чужаке, об этой аватаре с его фамилией, о селадоне-монстре-соблазнителе, отказывающем женщинам в праве заниматься наукой, о проповеднике евгеники. Он не мог понять, каким образом к нему прилип этот последний ярлык. Но после нескольких прогулок в непогоду, среди детских колясок и пускателей змеев, у него родилось возможное объяснение. Третий рейх бросил нехорошую тень длиною в пятьдесят с лишним лет на ту часть генетики, которая касалась людского материала, – по крайней мере, в глазах людей, близко не знакомых с предметом. Допустить, что гены, генетические различия, эволюционное прошлое в какой-то степени влияют на познавательные способности мужчин и женщин, на культуру, для некоторых было все равно что войти в концлагерь и принять участие в трудах доктора Менгеле.

Когда он поделился этой догадкой с приятелями-биологами, они над ним посмеялись. Это древность, семидесятые годы, теперь пришли к единой точке зрения, не только в генетике – вообще в ученом мире. Ты ожесточился. Выпей еще стаканчик! Но что они знали о журналистах и о постмодернистах? Биэрд решил просто. Держись своих фотонов: нулевая масса покоя, нулевой заряд, никаких препирательств в человеческой плоскости. Его работа по искусственному фотосинтезу двигалась хорошо, в лабораторной модели солнечный свет уже эффективно расщеплял воду на водород и кислород. Человечество нуждается в новом, безопасном источнике энергии, и здесь он может принести пользу. Это – его спасение. Да будет свет!

При всей своей решимости он думал, что позор будет преследовать его многие годы. И чем же кончилось? Ничем. Его аватара исчезла. За ночь Биэрда сдуло с газетных страниц – его место занял скандал вокруг договорного футбольного матча, и началась медленно заживляющая амнезия. Первое время к его услугам мало обращались, но через четыре месяца он выступил с шестью короткими беседами об Эйнштейне по Всемирной службе Би-би-си. Исследовательская группа в Германии соблазнила его украсить своей фамилией ее фирменный бланк. Кембридж воспользовался случаем, чтобы сманить его из Импириал-колледжа; Импириал ответил козырем, предоставив ему еще двух сотрудников и еще больше денег. Заполучить его пожелал и лондонский Юниверсити-колледж, в качестве наживки присудив почетную степень; не пожелал отстать от него Калифорнийский технологический, и позвали к себе старые знакомые в Массачусетском.