Александр Иванченко - Автопортрет с догом

В мастерской — мольберт Степаныча. В каждой мастерской должен быть мольберт, считает он. Вдохновляет. На нем он иногда пишет свои картинки и сбывает их на базаре. Дома творить ему старуха не дает. Когда у старика вдохновение, он выпроваживает меня из мастерской пораньше, запирается — и сам черт тогда ему не брат. Берет палитру, отходит от мольберта, прищуривается, задумывается, снова прищуривается — а затем бросается на холст, как бык на тореадора. Краска брызжет во все стороны, глаза сверкают, седые клочки из-под тюбетейки развеваются, как на ветру, — не Стаканыч, а Сикейрос какой-то. Вдохновение. Потом сбывает свои вдохновенные полотна на рынке. «Обнаженные» среди скал, полян, у ручьев, берез и т. п. — его постоянная тема. Вернее, его заказчиков. Но пишет он и «для души». Уже года три стоит у нас в мастерской незаконченный натюрморт Степаныча под названием «Сундук матери». Что-то Степанычу мешает закончить это великое полотно. На холсте: зеленый, в железную клетку сундук с раскрытой крышкой, из сундука как-то демонстративно картинно выпущено украинское полотенце с вышивкой, на внутренней стороне крышки — икона, на дне сундука — обернутые газетой сапоги (головки видны), новехонькая буденовка и из-под нее — эфес шашки. Натюрморт не закончен — и будет ли? Художник, в общем, Степаныч никакой. Какой-то искусственный, мертвый, слишком верноподданнический натюрморт. Перспектива здесь чудовищно нарушена, во всем — намеренность, холодность, фальшь, даже сложена буденовка таким образом, что мы видим всю звезду, все пять ее концов сразу. Полотенце тоже слишком уж беспричинно выпущено из сундука, эдакая псевдославянская ширь и залихватскость, и вообще непонятно, зачем этот сундук открыт. Проветривается, что ли? Или специально для зрителя? Но я Степанычу этого не говорю, критики он не выносит. Хвалю. Сдержанная (чуть с завистью) похвала профессионала. Отлично. Шедевр станковой живописи. Бесславие противников обеспечено. Но халтуру, которую он гонит на рынке, я разделываю во все корки, — впрочем, этим его не проймешь, над ней он и сам подсмеивается. Еще Степаныч отлил недавно из алебастра огромного олимпийского Мишку, но он ему не нравится. Все хочет разбить его, говорит: слишком громоздко. Но пока колеблется. Сомневается. Спрашивает у меня совета. Говорит, что разбил же Роден скульптуру Бальзака (информация «Огонька»), а почему-де он не должен разбивать Мишку? Бальзак Родена и Мишка Стаканыча. Смешно. Но, вообще говоря, Степаныч не лишен какой-то наивной монументальности характера: прост и величествен, как сам народ.

Степаныч копит деньги. Собирает по рублику. Ибо у него мечта. Голубая. Цвета морской волны. Домик с садиком у самого синего моря. Старуха у него уже есть.

— Ну, сколько, Степаныч, там у тебя уже имеется? — интересуюсь я его сбережениями, все-таки интересно, как у него там продвигается, болею за него.

— Не копится, Федя, не копится, — хитро подмигивает старик. — Цены-то знаешь сейчас? У!

Он улыбается. Копятся, видимо, все-таки. Ло́жатся дружка к дружке.

Еще Степаныч смолит лыжи. Тоже зарабатывает. Хотя у нас в мастерской и тепло, но на кирпичном фундаменте стоит «козел» — асбестовая труба со спиралью, на ней мы разогреваем клей. На этом-то «козле» Степаныч и смолит лыжи. По первому снегу нам натаскивают их в мастерскую целые штабеля, и чад тогда стоит у нас невообразимый. Я воюю против этих лыж, Степаныч хмурится, но все-таки продолжает в выходные и после работы. Больно уж доходное дело. Меньше трояка — пятерки дать постесняются — любителей-то лыжных прогулок сколько? Думать надо. Однажды даже целую группу «Здоровье» заводскую обсмолил. Денежки так и скачут к нему в карман. Сами прыгают.

— У-у-ух, хрусты́! До чего же вас иногда ненавижу, а все равно люблю! — крякает довольный старик, убирая деньги вовнутрь. Сложная у него натура, амбивалентная. Амбивалентность Стаканыча.

Повсюду Степаныч иностранных табличек понавешал — с фильма какого, что ли, списал или за кордон ездил? — NO SMOKING — и внизу перевод, значит: НЕ КУРИТЬ. Пожароопасно, мол. А сам садит свою махру чуть не на фляге с ацетоном — и хоть бы ему что. Противоречия Стаканыча так и раздирают. Как капитализм.

Эти таблички — для других. Зимой у нас часто собирается народ. Погреться, посудачить за жизнь, за политику. С сигаретами, с анекдотами. Женский пол затрагивают. Историю из семейной жизни (чаще чужой) расскажут. Еще про что.

Приходят чаще рабочие: составители вагонов, монтеры, изолировщики, путейцы. Эти всё больше молчат с мороза, отогреваются. Но бывает и другой народ. Мы, так сказать, на перепутье всех дорог. Зимой, когда случаются снежные заносы и выгоняют на пути расчищать снег конторских, у нас бывает и интеллигенция: ИТР, машинистки, бухгалтера. Те заходят греться каждые полчаса и сидят по два. Я в охотку разговариваю с ними, а Степаныч молчит и становится загадочным, как сфинкс. Курить же запрещает, а инженерам замечания делает: чтобы, дескать, при женщинах непристойного не говорили, блюли свое звание. Моралист несчастный. Любит права качнуть.