Александр Иванченко - Автопортрет с догом

В общем, хватает работы, без дела не бываем. В основном справляемся, но перед праздниками всегда завал, часто приходится оставаться после работы. Мне кажется, что даже внутренности мои пропахивают тогда красками и ацетоном, а Дези в такие дни даже не встречает меня, как она это всегда делает, дома, а стоит лишь на пороге своей комнаты и формально помахивает хвостом. Не любит этих запахов.

Из окна у нас вид. На переднем плане — черный, закопченный жестяной ящик, в нем мы сжигаем мусор. Дальше — куча старых лозунгов, транспарантов, плакатов; никто, видно, не решается их просто выбросить, а все тащат их к нам: мол, вы делали, вы и разбирайтесь, куда их теперь. Но мы тоже не знаем.

Чуть дальше — железнодорожная линия, по ней ходит мотовоз с платформами. Этот мотовоз любит встать иногда напротив, загородить свет и тарахтеть день-деньской, но в пять снимается и отправляется домой. Депо тут же, рядом. Где они шляются, эти паровозники, пока мотовоз стоит, не знаю. Зимой они заглядывают и к нам: погреться, покурить, стравить анекдот. Степаныч их любит и никогда не выгоняет: сам когда-то работал машинистом.

Ну, что еще? Да, вот та куча металлолома — очень древняя, старая, старее, кажется, самого завода. В ней: щеки дробилок, изуродованные мельничные шары, невесть как сюда попавший рулон изношенной транспортерной ленты, станины металлорежущих станков; мы тоже сюда подбрасываем свои банки-склянки, — в общем, это не металлолом, а уже давно просто свалка. Из литейки вывалили сюда несколько машин шлака. За этим пейзажем — другой: разобранные, со спутанными тросами, экскаваторы, пришедшие на ремонт с карьеров. Стоят, устало опустив ковши; зубья у ковшей выщерблены, стрелы помяты, гусеницы порваны: нелегко, видно, и им дается эта схватка с природой. Изработавшиеся, они — как люди — каждый со своим характером, со своим лицом. Я всегда удивляюсь долговечности и выносливости человека, когда смотрю на эти машины: нет, человек служит дольше.

Слева в нашем окне — железнодорожный переезд; когда он пуст, на нем скачут вороны. Утром через переезд проходит рыжая лошадь с дремлющим извозчиком на телеге, цыганом. Эта лошадь возит продукты в нашу столовую. Иногда еще здесь прогромыхивают «КрАЗы», «КамАЗы», трактора и другой дельный народ, но в общем довольно редко, основная дорога проходит у транспортной проходной. Над переездом — полосатые габаритные ворота, квадратные стальные столбы из сварного швеллера. Наверху поперечина из трубы. Там, в трубе, свила себе гнездо какая-то птица. Одинокая, одна. Никто к ней никогда не прилетал, и детей у нее, наверное, не будет. За воротами — ремонтно-экскаваторный цех, с крыши которого всю зиму свищет желтый конденсат. Целые глыбы ржавого льда намерзают к весне, и нас со Степанычем посылают иногда отбивать лед. Народу не хватает. В цеху ремонтируют ковши, стрелы, гусеницы, перематывают троса, восстанавливают двигатели. Мертвый огонь электросварки с тяжелым, как бы из-под земли, ходом молота. Птица привыкла к ним.

Степаныч стар. Лет семьдесят, не меньше. Ну, шестьдесят восемь. В этом году ему на пенсию. Он отбывал и поэтому на пенсию пойдет позже. За что, не говорит. Тщательно скрывает этот факт своей биографии. Как-то, прослезившись по пьянке, иносказательно, намеками он рассказывал мне про «одного честного человека», который только за одну катушку ниток червонец отбухал. Только за одну. Нес ее через проходную. Если это он про себя, то врет. Натура у него хищная, одной катушкой он бы наверняка не прельстился. Но он молчит.

Я уже говорил, что в мастерской у нас две комнаты: одна как бы его, Степаныча, а другая как бы моя. У Степаныча там идиллия: занавесочки, кружавчики, под порогом половичок. Створки самодельного шкафа он обклеил цветными репродукциями из «Огонька» и покрыл их лаком. Эти репродукции суть: Рембрандт, «Автопортрет с Саскией на коленях», Васнецов, «Три богатыря», «Девятый вал» Айвазовского и т. п. Особенно много у Стаканыча Рубенса. Любит этого художника. Он ему понятен, близок. Такой земной. Далее еще на стенах имеются: портрет Черепановых вместе с паровозом (местная реликвия) и портреты генерала Карбышева и Фомы Аквинского — где-то он этого богослова раздобыл. Кажется, выдрал из старой «Нивы».

— А Фома тебе зачем? — как-то спросил я у Стаканыча. Неотомистом Стаканыч стал, что ли?

— Надо, Федя, надо, — таинственно отвечал старик.

Всех он крестит «Федями», когда таинственный. А таким он бывает два раза в месяц: перед авансом и получкой.