Александр Иванченко - Автопортрет с догом

Теперь они заговорили о Гамлете. Ни к чему не обязывающая трепотня над разоренным, заваленным объедками столом. Что-то их там удивляет, в этой пьесе, какая-то провинциальная проблемка. Ната прочла на своем невозможном английском часть знаменитого монолога, Лора процитировала Выготского. Она его читала. Этого достаточно, чтобы цитировать его к месту и не к месту. Меня же удивляет в этой пьесе только то, что, будучи зацитированной и закомментированной до дыр, она еще как-то устояла перед пошлостью начетчиков и комментаторов. Признак настоящего искусства. Обычно оно вместе с комментариями и гибнет.

Скоро обнаруживается и сверхзадача данного разговора. Она поистине уникальна: был ли Шекспир гомосексуалистом или не был. (Отношения Гамлета и Горацио — типичные гомосексуальные отношения, считают они, а между Гамлетом и Шекспиром они ставят знак равенства.) Хватает же вкуса обсуждать подобные проблемы за столом.

— Был, — безапелляционно приговаривает Шекспира Лора, — все настоящие художники — педики. Я читала.

— Не был, — считает Алиса. — Все гении целомудренны. Они сублимируют. — Молодец, девочка, знаешь иностранные слова. Умница.

Так, кто там дальше?

— Был и не был, — считает Рогнеда. — Психологически был, на самом деле не был. Потому что глубокая мысль, которая, конечно, может допустить все, — безнравственна и ищет реализоваться в действии, но в мышлении же все эти стремления и противоречия снимаются, ибо, как сказал философ, «сознание того, что наслаждение находится в твоей власти, гораздо плодотворнее, чем удовлетворенное посредством этого наслаждения чувство, потому что вместе с удовлетворением оно и гибнет», — Шекспир это понимал.

Кант. Вероятно, это последний мужчина, с которым Рогнеда имела дело. Женщин, которые читали Канта, я боюсь. Таких надо выставлять в кунсткамерах и оберегать их как национальное достояние, а не заставлять их работать в музыкальных издательствах и курить дешевые папиросы.

— Все может быть, — полагает Фадеев. — Я им никому ни верю. Они, знаете…

— Да ну вас! — возмущается Мара. — Что, ему баб не хватало, что ли? — Истинно, глас народа — глас божий.

Все умолкают. Расчищают плацдарм для новых прений. От как мужского, так и женского гомосексуализма. А что, интересно, думает Ната? Ната — как муж. Он всегда прав. Он святой, она свято в это верит. У него есть на это авторские свидетельства. Они доказывают.

Теперь все кушают. С аппетитом. Стуча вилками и ножами. Просят добавки. Славно все-таки потрудились. На славу.

Насытились. Шумно сдвигают столы и стулья. Лора запускает музыку. Сама ставит какой-то новомодный диск, она их принесла сегодня с собой целую кипу. Какие-то якобы сверхредкости — у нее еще и на это времени хватает. И никому не разрешает прикасаться к пластинкам. Сама и выбирает, что ставить. Не женщина, а диктатор.

Домашняя дискотека. Гасят свет. Поют. Танцуют. Разобрались по парам. Интересно, с кем там сегодня моя Алиса? Не иначе как с Фадеевым. Он на это имеет право, у него патент. А ватная Ната сидит и хлопает глазами. Не ревнует, нет. Она своему мужу доверяет. Я дремлю…

Что-то у них там случилось. Ахи, вздохи.

— Я заплачу́, я заплачу́, — бубнит о чем-то Фадеев.

— «Запла-ачу-у́»… — рыдает Лора. — Она стоит сто рублей!

Что у них там?

Фадеев:

— Я сказал, Лора, заплачу, — значит, заплачу.

— Да не в деньгах же дело, пойми! Такая вещь!

Именно в деньгах, не зря она о них прежде всего и упомянула. Что он там натворил? Снял с нее сорочку? Или туфли — и пьет из них шампанское?

— Знаете, ребята, по-моему, всем надо сложиться и отдать Лоре — мы все виноваты! — находится Алиса. Умница девочка. — Роберт, иди сюда скорей! Мы такое натворили!

Я бреду, успокоившаяся было голова опять начинает ныть, как будто по затылку проходит трещина и еще раздается с каждым шагом. Что у них там стряслось?

Оказывается, Фадеев для полнейшего «интима» накрыл Лориной дорогой пластинкой торшер и она расплавилась, потекла. Лора утирает слезы кончиком платка.

Все смотрят на меня, как на строгого родителя, который застал своих шалунов за разбиванием банки с огурцами или оконного стекла. И ждут, чтобы их поставили в угол или простили.

Я не прощаю.

— Да-а-ам-м…. Не поправишь, — строго говорит папаша, вертя в руках пластинку. — Такая вещь… Диск века.

Лора заливается слезами:

— Да мне же голову за нее отнесут! Я же только на этот вечер выпросила! До утра! Вечно этот Фадеев что-нибудь придумает! Изобрета-а-атель!..