Александр Галкин - Болваны

- Откуда вы всего этого набрались? - Богоявленский не мог скрыть гримасу брезгливости. Он с трудом сдерживал раздражение.

- Об этом пишут Рамачарака, Вивекананда, Даниил Андреев.

- Бред сивой кобылы, - отрезал психиатр. - Закончим. Осталось чуть-чуть. Почему "лошадь - богиня Кали"? Вы думали целых 15 секунд.

- Лошадь, собственно, ассоциировалась у меня с Ницше. Ницше сидел в Базеле, в своем кабинете, и смотрел в окно. Он увидел, как кучер зверски бьет лошадь. Ницше сбежал вниз, подбежал к лошади и обнял ее. Кучер по инерции продолжал бить. Кнут попал и по Ницше тоже. Так Ницше сошел с ума. То же самое было с Рамакришной. На его глазах били буйволов, а рубцы появлялись на его теле. Он в этот момент молился богине Кали. Это очень странная богиня: у нее изо рта торчат клыки, в руке она держит меч, широко раздвигает ноги и показывает свою окровавленную вагину. Как такой демонической богине, которой приносят кровавые жертвы, можно молиться?! Да еще впадать в экстаз?! Не понимаю... Я не верю в этих богов, в которых верил Рамакришна, не верю в эту Кали...

- Почему "шахматы - Ассоль"? 14 секунд.

- Грин отлично знал, что таких женщин, как Ассоль, в реальной жизни не бывает. У него есть в каком-то рассказе понятие "несбывшееся". Вот Ассоль - это несбывшееся. Так же как и Артур Грей. Ассоль - пешка. Пешка ждет принца. И принц к ней приходит. В шахматах пешка тоже может стать королевой, если дойдет до противоположного поля, то есть до края, до бездны отчаяния. Тогда, быть может, случится чудо...

- Мы выбьем из вас эту мистическую дурь! - Богословский хлопнул ребром ладони по столу и отпустил Лунина на полдник. Завтра поутру психиатр ждал Мишу в своем кабинете. Всю ночь он обещал думать и анализировать юнговский тест.

1.

- Трусы спустить! Ниже, ниже... Обнажить крайнюю плоть! Ну-у-у!.. Что ж ты такой тупой! А еще с бородой! Член обнажи! Вот! Приподнять мошонку! Кру-у-у-гом! Ноги шире плеч! Раздвинуть задний проход... своими руками... Ещё! Сильней, сильней... Наклониться вперед! Т-а-а-к! Руки не отпускать... Встать прямо! Кру-у-гом! Лицом ко мне! Мочишься в постель? Нет? Трусы поднять. Следующий! Фамилия? Гусаков? Трусы спустить...

Птицын с облегчением отошел от этой маленькой крикливой бабы в белом халате. Стоя спиной к окну, метрах в трех от очередного призывника, она, не скрывая брезгливости, проводила досмотр мочеполовых и анальных органов. Как она могла что-нибудь разглядеть на таком расстоянии, Птицын искренне не понимал. Хотя все дело в опыте. Если каждый год лет десять подряд работать на призыве (а Птицын давным-давно, года три назад, заприметил ее по прыгающей, ковыляющей походке хромоножки), то не только набьешь глаз и натрудишь руку, но и поневоле превратишься во врага рода человеческого: созерцать ежедневно по три сотни задниц - и при этом не поддаться соблазну отправить все эти мерзкие волосатые задницы на фронт, под пули афганцев, - невозможно.

Впрочем, навряд ли эта женщина на самом деле испытывала какие-нибудь чувства. На призыве работают люди с особой закалкой. У них нет нервов, сердца, души и прочей сентиментальной чепухи, которой снабжены все остальные простые смертные.

Птицын встал в очередь к ушнику. Перед ним стоял рыхлый, мясистый парень в семейных трусах с ромбами. Голова Птицына чуть-чуть не доставала ему до копчика. Парень переминался с ноги на ногу, и его туловище, похожее на холодильник "Саратов", плавно покачивалось. Короткие по сравнению с туловищем руки и ноги служили противовесом, удерживая от падения качающийся холодильник.

Привалившись к подоконнику в коридоре и разглядывая в окно серый облупившийся забор, Птицын вполуха слышал и вполглаза видел, как этот парень, встряхивая копной черных волос, вперемежку со сплошным потоком матерной речи сообщал другим юнцам, что будет проситься в ВДВ. Птицын тогда подумал, что гиганты - самый благодарный материал для тотальной пропаганды. Они верят всему тому, что им накануне скажут по телевизору: например, что защищать Родину-мать - священный долг каждого гражданина или что настоящий мужик должен послужить, иначе он не мужик, что "нештяк быть десантником: всякому дашь в рожу".

Очередь быстро рассосалась. "Десантник" босыми ногами встал на два громадных, вцементированных в пол человеческих следа спиной к врачу и стал повторять за ней трехзначные числа, которые она в метре от него скандировала громким шёпотом: "Триста двадцать семь, шестьсот сорок четыре..." Птицын вскоре занял место "Десантника". Врач раздражалась, потому что ей по несколько раз приходилось повторять одно и то же число. Птицын был слегка глуховат и знал об этом. Наконец, закончив, она спросила: