Зиновий Зиник - Лорд и егерь

«Один из охранников, что ли, или милиция подоспела со стороны, не помню, — кто-то из официоза пришел, короче, в чувство, подбежал и накинул на голого наглеца шинель. Но вот что не учли: он в шинели стал походить еще больше на бронзового Дзержинского с постамента, разве что босиком. Однако вообразите, как только голизна была прикрыта, эффект гипноза исчез: он стал одним из сотен гомо советикусов на тротуаре. Еще одним, так сказать, Дзержинским. Охрана и милиция тут же очнулась, поднялась на защиту родины: схватили его под грудки, поволокли по тротуару, след кровавый за ним из-под шинели».

Тишина воцарилась в комнате, как будто присутствующие оказались на поминках по этому сумасшедшему, забитому насмерть. Большинство гостей сгрудились интимным кругом около вещавшего Куперника, и голос его звучал как будто бы по радио с другой планеты.

Все это время Виктор молчал, слушая на редкость внимательно, а потом спросил:

«А вы как? Вас же вызвали повторно?»

«Вызвали. Но тут Сталин умер. И вызывать перестали. Так что шансов на мученичество у меня не осталось», — иронично улыбнулся поэт-переводчик, он занялся тарелками с едой, как рабочий человек, отработавший свой хлеб насущный. Глупая аудитория с ее идиотскими вопросами его больше не интересовала. Виктор для него был не более чем еще одно лицо в толпе. Явно раздраженный этой заносчивостью и надменностью манер, Виктор потянул за собой Феликса и Сильву. Все трое, оказавшись в стороне от остальных, чувствовали себя, как вражеские лазутчики в осажденном городе. Отгородившись спиной от гостей, Виктор зашептал:

«Это что за тип, откуда он взялся?»

«А я откуда знаю?» — пожал плечами Феликс. «Из общества британо-антисоветской дружбы. Я вообще думал, это твой знакомый. Ты с ним так по-приятельски трепался».

«Я? Только после того, как ты его стал хлопать запанибратски по плечу и со всеми знакомить».

«Что значит запанибратски? Вполне по-приятельски, да. Почему бы нет. А как еще? Он назвал имена всех моих лучших московских приятелей. Рассказывал разные новые анекдоты московские. Почему бы нет».

«Какие анекдоты? Почему московские? Разве он из Москвы?»

«Так он, по крайней мере, утверждает. Я-то сначала подумал, что он из Иерусалима. Он рассказал массу иерусалимских историй. Какую мазь от мандавошек надо спрашивать в иерусалимских аптеках, если чем заразишься на тель-авивских пляжах. Я думал — он оттуда».

«Позвольте, но мне он рассказывал про Париж, я была уверена — он из Парижа. Прекрасно знает Кешу и Вичку и вообще все тамошние эмигрантские склоки».

«Просто он много путешествует», — сказал Феликс. «Пока мы тут гнием».

«Ну пускают его в загранку свободно, чего тут особенного? Ну советский поэт, ну выездной переводчик».

«Ну?»

«Чего — ну?»

«Ну что ты хочешь сказать про нашу злобу и подозрительность?»

«Я ничего не хочу сказать. Я хочу сказать, что он милый стареющий человек, и мне этого достаточно. Кроме того, он появился с рекомендациями от Пашки. Милый человек. Только слишком много говорит. Говорит и говорит».

«Кто такой Пашка?»

«Ну, это брат Лики. Вроде бы».

«Какой такой Лики?»

«Ты знаешь, я сама не помню. Когда он назвал Лику, мне показалось, я понимаю, кого он имеет в виду. Это действительно бывшая московская любовница Сорокопятова. Так сказал Роман. Лично я ее совершенно не помню. Скорее всего, так оно и есть. Я любовниц Сорокопятова не считала».

«А что говорит Сорокопятов?»

«Что, скажи на милость, Сорокопятов может сказать, „с вашего любезного разрешения“, если он упорно называет Романа — Щепкиным».

«Понятно. Чего еще ждать от Сорокопятова. А кто такой Роман?»

«Как кто такой?! Он и есть поэт-переводчик. Роман Куперник».

«Роман переводит Поэму. Интересного жанра человек!»

«И чего же он переводит?»

«Перепер он нам Шекспира на язык родных осин»?

«Да нет, знаешь, он все больше загоняет национальные меньшинства в лоно великого и могучего русского языка».

«К зырянам Тютчев не пойдет».

«Он сам рассказывал про то, как он деньги зарабатывает переводами с подстрочника всяких Тамерланов и Чингизханов. Но по ночам его небось совесть мучает: а если он помрет и Бог его спросит — а ты, Куперник, еврейская душа, что ты всю жизнь делал? Первомайские стихи переводил с узбекского? А он раз — и вынет из кармана свои переводы еврейских псалмов».

«Вам главное — высказать свое мнение, точнее, предубеждение против человека, а о его судьбе вы догадаться не хотите», — сказала Сильва.