Мюррей Бейл - Ностальгия

— А вы знаете, что советский лак для ногтей — самый стойкий в мире? — прогудел Кэддок от изножья гроба. — Его из старых фотопленок делают.

Русский удивленно изогнул брови. Борелли отступил на шаг, вытирая руку о куртку.

— Палец такой восковой на ощупь, весь окостеневший, — поведал он Луизе с Шейлой. — Однако ж вполне себе палец — ровно таков, каким выглядит. Мой дядя, про которого я вам рассказывал, это оценил бы.

Филипу Норту, как обладателю седой бороды, поручили проверить бородку Ленина: так, нежданно-негаданно, он возвысился до международного эксперта, ревизора бород. Важная миссия! Ленинская бородка — одна из самых характерных его черт; а злопыхателей хлебом не корми, дай покричать: фальшивка! Рыжеватая какая-то и блестит неестественно.

Норту полагалось всего-то навсего потрогать бороду и за нее подергать. Что он и проделал несколько раз ко всеобщему удовлетворению. Физические аспекты скорректировали видимость.

— Да все мы видим: покойничек — просто супер! — объявил Дуг, непроизвольно переходя на сленг. — Вполне себе правдоподобный, чего и говорить. Я, например, вполне убежден.

— А про меня забыли?

Шагнув вперед, Гэрри Атлас приподнял правую руку Ленина на сорок пять градусов. И с довольным видом отпустил. Однако ж рука так и застыла в приветственном жесте. Русские с криками кинулись вперед, поднырнули под заграждение. Оттолкнули Атласа в сторону. Международный инцидент в… Двое вспотевших здоровяков русских и Иван, на время отдавший Джеральду свою фотокамеру, совместными усилиями вернули руку на место.

— Придурок несчастный! — рявкнул Хофманн. — Нас всех могли расстрелять! Ты вообще соображаешь, что ты натворил?

— Да вы чего? Я ж ни в чем не виноват.

— Это уже неважно, — успокоил Норт.

Русские, раскрасневшись, вернулись в свой угол; Иван забрал фотокамеру.

Оратор поддернул лацканы, откашлялся:

— Леди и джентльмены, примите нашу искреннюю благодарность. К сожалению, это небольшое задание продиктовано необходимостью. Но вы нас поймете. Это должно убедить, — голос его зазвенел, — даже самого закоснелого реакционного прихвостня. Некоторые вещи обладают собственной силой — являются констатацией факта. Ленин жив!

Стеклянную крышку со всей осторожностью вернули на место: она легла как влитая. Русский щелкнул пальцами; словно из ниоткуда появился шестиугольный поднос с двумя бутылками «Столичной» и рюмками. Поставив поднос в изголовье саркофага, оратор разлил водку по рюмкам.

— Как насчет неразбавленной водочки? — Джеральд обернулся к согруппникам.

— Мы ж не чудища какие, — пошутил хозяин.

— Но ведь другие люди ждут своей очереди войти! — напомнила Шейла. Она глянула вверх, но окон в гробнице не было. Русский только рукой махнул.

Запотевшие рюмки испещрили стеклянную крышку саркофага влажными пересекающимися кругами. Праздничная атмосфера, как и следовало ожидать, возобладала; маленькие круги все умножались. Вайолет с Сашей достали сигареты; русский кинулся к ним со спичками.

— Признаться, нас до глубины души пробило, — возгласил Дуг, раскачиваясь взад и вперед вместе с рюмкой. — Вот это опыт так опыт!

— Вы разве не рады, что пошли? — спрашивала Шейла у Джеральда. В глазах Шейлы Мавзолей стал олицетворением путешествия.

— Вам выпала великая честь, — улыбнулась Анна. — Такое не каждый день случается…

— Очень поучительная экскурсия, — согласился Джеральд. — И — совершенно в русском духе.

— А вы что попробовали? — полюбопытствовала Саша.

— Ногу. Помните? — Гвен прикрыла ладонью рот. — Я чуть на месте не умерла.

Саша с Вайолет рассмеялись. Русский глянул на часы и кивнул остальным. И откупорил вторую бутылку. Шейла вновь заволновалась о тех, кто ждал в очереди.

— Да пусть их, — отмахнулся русский. — Народ у нас терпеливый.

— Меня больше шотландцы занимают, — откликнулся Норт.

— По крайней мере, здесь прохладно и хорошо, — заметила миссис Каткарт, — и притом чисто.

Дуг огляделся по сторонам. А она ведь, как всегда, права!

Гэрри Атлас, спросивший у Ивана, «а каково это — быть коммунистом?» (ну да, потому что ничего особенного в них не наблюдалось, люди как люди), внезапно ляпнул:

— Небось старина Хэммерсли локти себе кусает! — И, запрокинув голову назад, воззвал: — Если бы он только знал! Пей до дна! А как долго мы тут уже сидим?

Теперь воспринимаемые как должное, контуры гробницы мутнели и расплывались. Стены, бесконечно-усталые стены, постепенно отступали. Туристы словно остались одни. Не было ничего необычного, ничего нового в очертаниях серых клакеров в углу, спиной к зрителям, и в позевывающем уборщике с капающим шлангом. Тело Ленина лежало тут же, но позади; туристы-то отвернулись от гроба; и в любом случае теперь трудно было рассмотреть забальзамированные черты, так много рюмок, и влажных отметин, и отпечатков ладоней осталось на крышке — а в придачу еще и сумочка Вайолет.