Карен Бликсен - Из Африки

Иногда ко мне приезжал отужинать старина Балпетт, по-клубному — дядюшка Чарльз. Он был большим моим другом и казался мне идеальным английским джентльменом викторианской эпохи. У нас он чувствовал себя как дома. В свое время он, как уже говорилось, переплыл Геллеспонт, одним из первых взобрался на Маттернхорн (Маттернхорн — гора в Швейцарии высотой более 4000 м), а в молодости, еще в восьмидесятых годах прошлого века, был любовником красавицы Отеро (Имеется в виду Каролина Августа Отеро, испанская танцовщица). Мне рассказывали, что она его совершенно разорила, а потом отпустила на все четыре стороны. С ним я чувствовала себя в обществе самого Армана Дюваля или шевалье де Грие (Персонажи романов «Дама с камелиями» и «Манон Леско»). У него осталось много чудесных фотографий Отеро, и он любил о ней вспоминать. Однажды я сказала ему за ужином в Нгонг:

— Опубликованы мемуары красавицы Отеро. Вам в них отведено место?

— Да, — ответил он, — хоть и под другим именем, но это я.

— Что она пишет о вас?

— Она пишет обо мне как о молодом человеке, который ради нее спустил за полгода сотню тысяч, но получил за эти деньги сполна.

— Считаете ли вы, — со смехом спросила я, — что действительно не зря потратились?

Он обдумал мой вопрос и ответил:

— Да, считаю.

Денис Финч-Хаттон и я отмечали семьдесят седьмой день рождения мистера Балпетта на вершине нагорья Нгонг. Сидя там, мы повели разговор о том, дали бы мы согласие заиметь по паре крыльев, если бы потом не могли бы от них избавиться.

Старый Балпетт глядел на восхитительные просторы внизу — зелень Нгонг и Рифтовую долину к западу — так, словно в любой момент был готов взмыть над ними.

— Я бы согласился, — проговорил он. — Обязательно согласился бы! Этого мне больше всего бы хотелось. — Немного поразмыслив, он добавил: — Хотя, будь я дамой, я бы сперва как следует все взвесил.

С точки зрения Беркли Коула и Дениса Финч-Хаттона, в моем доме царили коммунистические порядки. Все в доме как бы принадлежало и им, и они, гордясь этим, приносили в дом то, чего там, по их разумению, недоставало. Они следили за качественным снабжением дома винами и табаком и выписывали для меня из Европы книги и пластинки. Беркли приезжал, до отказа загрузив машину индюшачьими яйцами со своей фермы на горе Кения. Обоим хотелось сделать меня такой же тонкой ценительницей вин, как они сами, чему они посвящали много времени и изобретательности. Им доставляло огромное удовольствие мое датское столовое стекло и фарфор; из стекла они возводили посредине обеденного стола высокие пирамиды, восторгаясь стройностью своих сооружений.

Беркли, гостя на ферме, ровно в одиннадцать часов утра выпивал в лесу бутылку шампанского. Однажды, уезжая и благодаря меня за гостеприимство, он обмолвился, что ему не понравилось одно: слишком грубые стаканы, из которых мы пили вино под деревьями.

— Знаю, Беркли, — ответила я, — но у меня осталось совсем мало хороших бокалов, и мы наверняка расколотили бы и их, если бы тащили на такое расстояние.

Он серьезно смотрел на меня, не выпуская мою руку.

— Но это было так печально, дорогая…

Впоследствии он пользовался в лесу только самыми лучшими моими бокалами.

В Англии об отъезде Беркли и Дениса искренне горевали их тамошние друзья, в колонии их обожали, однако, как ни странно, они все равно оставались отверженными. Отвергло их не общество и не какое-то конкретное место, а само время: они не принадлежали своему веку. Они не могли бы быть продуктами какой-либо нации, кроме английской, и в то же время являли собой яркие примеры атавизма. Их Англией была Англия прежних времен, уже переставшая существовать. В наши времена они, лишенные дома, были обречены на скитания; неудивительно, что они часто оказывались на моей ферме.

Сами они понятия не имели о своей отверженности — напротив, их мучило чувство вины перед Англией, которую они покинули, хотя их бегство объяснялось скукой; казалось, именно поэтому они считали себя изменниками долгу, которому следовали более совестливые их друзья. Денис, вспоминая свои молодые годы — хотя он еще оставался совсем молодым, — открывавшиеся перед ним перспективы и советы английских друзей, цитировал шекспировского Жака:

Однако он вместе с Беркли и даже Жаком неверно оценивал самого себя. Они считали себя дезертирами, которым придется расплачиваться за свой проступок, а на самом деле были изгнанниками, мужественно переживавшими свою опалу.