Карен Бликсен - Из Африки

Однако порой он жег мою ферму огнем своего красноречия, словно вылетающим из жерла вулкана. В стране, где у человека не должно быть иных тем для разговора, кроме быков и сизаля (Сизаль (сисаль) — растение, из листьев которого получают жесткое, грубое натуральное волокно), не мудрено свихнуться! Он изголодался душой и находится на краю пропасти! Он начинал декламацию с порога и не унимался до полуночи, разглагольствуя о любви, коммунизме, проституции, Гамсуне, Библии и не уставая отравлять себе легкие отвратительным табаком. Он почти не ел, отказывался слушать, и, стоило мне вставить словечко, взвизгивал, изрыгал огонь и бодал воздух своей всклокоченной русой головой.

В нем накапливалось много такого, от чего необходимо было избавиться, но, ораторствуя, он производил дополнительные шлаки. К двум часам ночи он внезапно иссякал и опустошенно опускался в кресло, чтобы смиренно оглядываться вокруг, как выздоравливающий в больничном саду. Потом он вскакивал и на чудовищной скорости уносился в ночь, готовый снова какое-то время жить быками и сизалем.

Иногда, когда у нее выдавался денек-другой, свободный от собственных фермерских забот, у меня гостила Ингрид Линдстром. У себя в Нгоро она выращивала индюшек и овощи. Она была светла кожей и рассудком; будучи дочерью шведского офицера, она и вышла замуж за шведа в военной форме. Они с мужем и детьми явились в Африку, словно на пикник, ради легкого приключения, с намерением быстро сколотить состояние, и купили льняное поле, так как лен стоил тогда 500 фунтов стерлингов за тонну. Вскоре стоимость тонны льна упала до 40 фунтов, и земля подо льном вместе с трепальным оборудованием потеряли какую-либо цену, но Ингрид приложила все силы, чтобы спасти ферму и благосостояние семьи, создав птицеферму и большой огород и трудясь в поте лица. Постепенно она влюбилась в свою ферму со всеми ее коровами, свиньями, африканцами и овощами, в саму африканскую землю. Это была настолько всепоглощающая страсть, что она продала бы мужа с детьми, лишь бы не лишаться своего клочка земли.

В тяжелые времена мы с ней рыдали в объятиях друг у друга от страха потерять свои земли. Я всегда радовалась появлению Ингрид, потому что от нее веяло заразительным весельем старой шведской крестьянки; у нее было обветренное лицо и крепкие белые зубы смеющейся валькирии. В мире недаром любят шведов: даже будучи погружены в глубокую скорбь, они способны понять беды другого и проявить безграничное великодушие.

У Ингрид был старый повар и слуга кикуйю по имени Кемоса, который выполнял массу ее поручений и рассматривал всю ее деятельность как свою собственную. Он трудился не покладая рук на птицеферме и в огороде, а также исполнял функции дуэньи при трех ее малолетних дочерях, отвозя их в школу-интернат и забирая оттуда. Ингрид рассказала, что по случаю моего визита к ним в Нгоро он утрачивал душевное равновесие, пускал все прочие дела на самотек и посвящал себя исключительно приготовлению к приему, сворачивая головы целому индюшачьему стаду, — такое сильное впечатление производило на него величие моего Фараха. Ингрид говорила, что знакомство с Фарахом Кемоса считает величайшей честью в своей жизни.

Однажды у меня появилась миссис Даррелл Томпсон из Нгоро, с которой я была едва знакома; на визит ее сподвигло сообщение врачей, что ей осталось жить считанные месяцы. Она объяснила мне, что только что купила в Ирландии лошадку, чемпиона по скачкам с препятствиями — а лошади и перед смертью остались для нее, как при жизни, главной отрадой; после разговора с врачами она сперва хотела отбить телеграмму, чтобы чемпиона не присылали, но потом решила завещать свое приобретение мне. Я не отнеслась к этому серьезно, но потом, после ее смерти примерно полгода спустя, конь по имени Гривенник все-таки появился в Нгонг.

Поселившись у нас, Гривенник проявил себя умнейшим существом на ферме. Внешне он ничего собой не представлял, так как был коренаст и немолод. Денис Финч-Хаттон любил на нем поездить, в отличие от меня. Однако сообразительность и целеустремленность помогли Гривеннику обставить всех пылких лошадок, купленных специально для соревнования богатейшими людьми колонии, и выиграть в Кабете скачку с препятствиями, устроенную в честь принца Уэльского. Домой он вернулся, как всегда, невозмутимый, но с серебряной медалью, и всего за неделю стал героем всей фермы. Через полгода он умер от болезней и был похоронен неподалеку от конюшен под лимонными деревьями, всеми оплакиваемый; его имя надолго пережило его самого.