Дочь Шидзуко

Бабушка вынула из бумажника две купюры по тысяче иен и положила их на стол.

— Возьми. Может, тебе захочется позавтракать в поезде.

— Не думаю. А если и захочется, у меня есть деньги. Ланч в поезде не стоит так дорого.

— Ну, купишь что-нибудь себе, когда приедешь в Кобе. Те же митенки на зиму.

— Мне нравятся эти, потому что я сшила их сама.

— Но они тебе велики.

— Вот и хорошо. Тесные митенки мешают кровообращению. Кроме того, мачеха хотела купить мне новые перчатки, но я отговорила ее. Если она узнает, что я купила митенки на твои деньги, я попаду в глупое положение.

— Я смотрю, она к тебе хорошо относится.

— Конечно, хорошо. Ты другого ожидала? Больше всего мне нравится, что она не лезет в мои дела. А телячьи нежности мне не нужны. Главное — свобода и чтобы ни от кого не зависеть. — Сделав паузу, Юки посмотрела бабушке прямо в глаза. — У них с отцом очень хорошие отношения. По-моему, он долгое время не был так счастлив, как сейчас.

Маса встала и сняла с плиты кастрюлю. Положила столовую ложку риса в маленькую белую чашку, а в другую налила чай, поставила чашки на поднос и повернулась к внучке.

— Почему бы тебе не поставить эти чашки на наш алтарь? Зажги ароматическую палочку и скажи духам наших предков, что ты пришла попрощаться с ними.

— Мне бы не хотелось этого делать, — сказала Юки, закрыв журнал. — Здесь не с кем прощаться.

Маса с любопытством взглянула на обложку журнала. С нее улыбалась девушка-фотомодель в красной лыжной куртке и черных брюках. Рядом с ней стоял высокий мужчина европейской внешности. Его здоровенная ручища лежала на талии красавицы. Изображение было плоским, как на старинных рисунках.

— Нехорошо так говорить, — сказала бабушка. — Ты рассердишь духов, и они больше не будут тебя оберегать.

— Ты сама прекрасно знаешь, что духам предков — если, конечно, они существуют — совершенно безразлично, зажгу я палочку или нет. И прощальные слова им не нужны. Не знаю, где сейчас мама, но во всяком случае не в этом черном ящике.

— Разумеется, она не внутри алтаря, но алтарь все же здесь, и ты должна выказать уважение членам нашей семьи, покинувшим этот мир. Ведь они оберегают тебя денно и нощно. И в первую очередь тебе следует уважительно относиться к духу твоей мамы.

— Как я могу уважать человека, который наложил на себя руки? Это ведь высшее проявление трусости и слабости, — Юки стала лихорадочно перелистывать журнал.

Маса не успела ей ответить: дверь в кухню открылась, и показался Такео в коротком коричневом кимоно и в коричневом нижнем белье.

— Когда придет автобус, Юки? — поинтересовался он.

I

— Почти через два часа.

— Ну что ж, у тебя полно времени. Позавтракаем вместе?

— Все как сговорились — заставляют меня есть, когда я не хочу!

Такео сделал вид, что не слышит строптивую внучку:

— Пойду в сад, соберу клубники. Составишь мне компанию?

— Нет, не хочу клубнику! Не насильно же ты будешь запихивать ягоды мне в рот. К тому же они все в грязи. А может, и жуки какие-ни- будь на них сидят.

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — уступил дедушка. — Я соберу ягоды, помою их и принесу тебе на тарелке.-

Такео вышел из кухни через заднюю дверь. Маса проводила его взглядом, взяла поднос и отправилась в жилую комнату, где стоял алтарь. Юки осталась одна со своим журналом, митенками и фиалками.

Маса села у алтаря, закрыла глаза, но молиться не могла. Ей вспомнилось утро перед похоронами Шидзуко. Юки то и дело подходила к кухонной раковине и мыла голову. Она жаловалась, что сначала ее волосы пропитались запахом газа, потом — сигаретным дымом, а теперь вот ладана, и от этих запахов невозможно избавиться.

Маса попыталась сосредоточиться.

— Сегодня утром мои мысли тревожны. Дайте же мне успокоение! — молила старушка духов своих предков. Она склонила голову и крепче зажмурила глаза. Посидев так некоторое время, встала, убрала с алтаря вчерашний рис и чай и поставила новые дары. Зажгла ароматическую палочку и пошла обратно в кухню.

В окна дома дул теплый южный ветер — день будет сырой. В двери показалась высокая фигура Такео, заслонявшая солнечный свет. Маса вспомнила слова, которые в день смерти Шидзуко он написал в своем ежедневнике, маленьком черном блокноте: «Мы благодарны судьбе за умиротворение, написанное на лице нашей дочери». Совершенно неуместная фраза, раздраженно подумала старушка. И почему «мы»? Лично она таких чувств в тот день не испытывала. Прежде чем писать такую чушь, мог бы с ней посоветоваться.