Эмма Тополь - Катья

Надо подождать, успокаивала я себя. Вернусь в гостиницу, в спокойной обстановке все обдумаю и при следующей встрече попрошу. Кого-кого, а Валентина такого рода «порок», как связь с несовершеннолетним, не будет шокировать. Хотя люди с годами меняются, и, как известно, что позволено Юпитеру, не позволено...

Когда мы лежали в его огромной спальне на широченной старинной кровати с балдахином и он расслабленно затих, прижавшись щекой к моему животу, я спросила:

– Ты хоть немного любил меня... тогда?

Он помолчал, затем тихо переспросил:

– Тогда... любил ли я тебя? – и замолчал.

Пауза была настолько долгой, что я думала, он уже забыл о вопросе.

– Да. Любил... – вдруг задумчиво произнес он. – Но узнал об этом только здесь. И не сразу. Когда я возвращался домой после ночи за баранкой такси, долго не мог уснуть. Как усталая лошадь. Меня душила злоба: Америка оказалась совсем не такой, какой я себе ее представлял. Здесь на Брайтоне я снял студию, куда приволок с мусорки два матраса и стул. Это все, что было в этой комнате, которую я называл своим гробом. Комодом для белья мне служили четыре чемодана, с которыми я приехал. Туда я сваливал чистую и грязную одежду. С утра яркое солнце светило мне прямо в глаза, у меня не было сил и желания купить занавески. Но не это было главное, нищета меня не пугала, я знал, что это временно. Другое доводило меня почти до слез: я не привык так тяжело работать. От усталости я ненавидел Нью-Йорк, людей, себя – идиота, который придумал авантюру с отъездом. Вот в такие тяжелые предрассветные часы я вспоминал Москву. И тебя. И какое у тебя всегда было прохладное и бесконечно длинное тело, когда я его целовал. Мне уже было не так жарко, перед глазами останавливалось мелькание домов и улиц, которые я проехал за ночь. Мысли о тебе заменяли мне снотворное и молитвы. С твоим именем я засыпал, с ним просыпался. Тогда мне хотелось, чтобы ты была рядом... И тогда я тебя любил.

Он замолчал, затем отодвинулся и перевернулся на спину. Я увидела его глаза, они были печальными и влажными. На щеке, которой он прижимался ко мне, горело розовое круглое пятно.

– Я мог позвать тебя сюда, ты бы примчалась, – глядя куда-то в потолок, продолжил он. – Наверняка, я был в этом уверен. Но это был тяжелый период, я был в говне, а ты жила в другом мире, где знала другого Вальку. Если бы ты увидела меня тогда, потеряла бы ко мне интерес. А мне так нравилось, что ты меня любила...

Он замолчал. Я вспомнила свои первые годы в Нью-Йорке. Если бы кому-то удалось заснять мою тогдашнюю жизнь на пленку и показать мне перед отъездом, я бы никогда не решилась эмигрировать.

Возможно, ты и прав, и я разлюбила бы тебя, не совладав с неустроенностью новой жизни. Никому не дано знать, что с ним могло бы произойти, если бы события развивались по-другому. Но когда ты неожиданно исчез, я очень страдала. Я так тебя любила, что предпочла бы быть с тобой в нищете и унижениях иммиграции, вместо боли и обиды, мучивших меня еще много лет.

Ты этого не знал, и я не скажу тебе об этом теперь.

Любовь девочки, а затем молодой женщины, которую ты так просто выбрасывал из своей жизни, осталась в другом городе, в другой стране. Как это ни банально, но прошлое действительно принадлежит прошлому, а у нашего будущего пути не пересекаются, как они по странной случайности не пересеклись в Нью-Йорке за первые пять лет после моего приезда.

Наша встреча, мне почему-то так кажется, должна была произойти именно сейчас и только для того, чтобы поставить точку в той истории, которую мы когда-то прожили не до конца. Прощай, моя любовь, божество моего порочного детства. Тебе еще, правда, осталось завершить начатое мною много лет назад падение. Жаль, что ты об этом не знаешь, но как только я получу паспорта (а у меня нет никакого сомнения, что ты мне поможешь достать их), мы расстанемся с тобой, и теперь уже точно – навсегда...

Я и не заметила, как уснула. А когда проснулась, в длинном окне под потолком уже было темно. Номер освещался узким лучом из ванной, где я оставила свет. Сколько же я проспала? Часы показывали 9:38. Я села на кровати. В номере было тихо. Дэвид еще не вернулся, и это было странно. Вспомнилось его жалобное лицо утром, когда он попросил меня прийти назад побыстрее. Наверное, долго ждал, затем обиделся и решил выйти прогуляться. Но куда? Он не знает Бруклина, никогда не был на Манхеттене или другом районе Нью-Йорка. Днем мальчишка мог пойти на пляж, а затем...

Я открыла чемодан, стала лихорадочно выбрасывать оттуда вещи, пытаясь найти то, что еще утром там лежало. Этого не может быть. Неужели он забрал конверт с наличными деньгами? После того, что я взяла для уплаты за паспорта, там оставалось две тысячи триста пятьдесят долларов, я это хорошо помню, потому что перед уходом пересчитала. Значит, он их все взял. Но зачем ему столько денег на пляже?