Эмма Тополь - Катья

– Нет, дочери?

– Одиннадцать.

– Как ее зовут?

– Слушай, – откровенно не желая продолжать разговор о своей семье, он присел рядом со мной на лежанке и положил мне руки на плечи, – давай окунемся!

– У меня нет купальника, – его пальцы на моих плечах прожигали насквозь ткань легкой рубашки.

– В доме есть женские купальники... А хочешь – голыми, вспомним молодость! – Он громко рассмеялся. – Только не говори, что ты меня стесняешься! Что в тебе всегда было замечательно – ты никогда, насколько я помню, никого не стеснялась. И ничего не боялась.

О, если бы ты знал, чего стоила мне тогда моя смелость!

– Давай освежимся, – настойчиво попросил он и одной рукой начал расстегивать пуговицы на моей рубашке.

Это было легкое движение, он почти не касался ткани, но мне стало еще жарче. Или действительно невыносимо пекло солнце.

– А как же жена? И дочь? Вдруг вернутся, а мы голые. Или они примут участие...

– А ты злая, – он отодвинулся от меня. – Терпеть не могу злых баб. Не беспокойся, они живут в другом месте.

День еще только начинался, но уже чувствовалось, что сегодня будет душно. Валентин прав, хорошо бы искупаться. И совсем ни к чему его злить, наверняка на волне сентиментальных воспоминаний он не откажется мне помочь. Своими рассказами он только подтвердил, что вращается именно в том мире, где делаются темные дела и поддельные документы там пустяк. А мне бы только вырваться отсюда!

Я решительно поднялась, разделась и встала напротив него. Он окинул меня долгим оценивающим взглядом, встретившись глазами, замер, затем несколькими движениями сбросил с себя одежду, взял за руку и повел к воде.

За забором с двух сторон открывался длинный пустынный берег. Нигде не было видно ни души. Ветер, словно забавляясь, поднимал небольшие песчаные пирамиды вверх, поиграв, осторожно опускал их вниз, где они рассыпались и терялись среди миллионов таких же искрящихся, слегка пританцовывающих кристаллов.

Вода оказалась холодной, от ног вверх потянулся озноб, тело покрылось гусиной кожей. Я искоса посмотрела на Валентина. Он почувствовал мой взгляд, резко развернул меня и прижал к себе.

– Замерзла? – жарко шепнул он мне в ухо.

– Немного, – снова почувствовав себя тринадцатилетней девочкой, ответила я.

Он прижал меня еще крепче, у меня даже что-то хрустнуло в спине, затем отодвинулся и, уже почти касаясь губами, выдохнул:

– Как я соскучился по тебе, если бы ты только знала, как я соскучился по тебе...

У меня ослабели ноги. Нет, этого не может быть, это все удивительный сон, я просто сплю. Много лет назад я отдала бы жизнь, без оглядки совершила бы любое преступление, чтобы услышать от него эти слова! И вот он шепчет их мне, шепчет искренне, горячо, нетерпеливо, ожидая таких же слов и от меня, а я...

Мне приятно, мне грустно и радостно, я закрываю глаза, целую его дрожащие сухие губы и не хочу думать ни о чем другом...

Еще не до конца проснувшись, Катя почувствовала, как голову стянул жесткий обруч боли. Она перевернулась на спину, слыша свой громкий и протяжный стон. Ей показалось, что она куда-то проваливается, руки непроизвольно схватились за края кровати.

Катя открыла глаза. Дневной свет раздражал яркостью, головокружение замедлилось, но зато к горлу подступила тошнота. Конвульсии были такими сильными, что она только успела отвернуть в сторону лицо и, свесившись с постели, долго и мучительно выбрасывала из себя разъедающий горло фонтан.

Стало легче, но голова продолжала болеть. Катя встала, шатаясь, пошла в ванную. Соседки по комнате не было, в коммунальной квартире стояла тишина, взрослые ушли на работу, дети в школу, старушки разбежались по магазинам, только она проспала все на свете.

О боже, как сильно колотится сердце и как тяжело наклоняться! Но надо все убрать, пока не появилась Светка... Хотя как она может вернуться, если три дня назад уехала с группой художников на две недели в Карелию. Поэтому вчера Катя и завалилась сюда с этим... Как же его звали? Игорь? Нет, Олег. Или... А черт его знает! Какая разница, все равно она его больше никогда не увидит! Как не встретит и тех, кто попадался ей по ночам на московских улицах! Правда, других она к себе никогда не приводила, а этого заикающегося верзилу пожалела. Вернее, не пожалела, а напилась, да и комната была пустая, пожалела себя: почему-то в этот раз не хотелось валяться на холодном полу в подъезде какого-нибудь вонючего дома...