Эмма Тополь - Катья

Под хохот компании мне удалось не прощаясь сбежать от разболтавшейся подруги. Галка была права. Телефон, который она дала, был тот, что нужен. Наум Борисович помог, он направил меня к Эдику из Баку, бывшему журналисту, который, по словам Наума Борисовича, как раз и организовывал такие дела. И теперь через три дня у меня на руках будут новые паспорта!

Минут через пять Дэвид, продолжая смотреть телевизор, без особого интереса спросил:

– Куда мы летим?

– Куда хочешь – в Париж, в Лондон? Или, может быть, в Мадрид? – Я чуть придвинулась к нему.

– Я хочу в Сан-Франциско. Домой...

– К мамочке? – насмешливо спросила я.

Он отвернулся от меня, резко поднялся, на ходу выключил телевизор и, с силой хлопнув дверью, скрылся в ванной. Оттуда послышалось, как вода с хрипом и стоном рванулась из крана.

Я не понимала, как себя с ним вести. Может быть, мальчишка прав, надо позвонить Ларри, во всем признаться и... И что потом? Суд. Копание в моем прошлом, запутанное настоящее и на десерт – совращение семнадцатилетнего мальчишки, сына моего мужа.

Мне вспомнилось лицо Ларри, стало жаль его. Милый, добрый, очень правильный, он не заслужил, чтобы с ним такое произошло. Ему нужна такая же, как и он, славная улыбчивая американка, с которой ему было бы просто и легко, – но не повезло: он приехал по делам в Нью-Йорк и встретил меня на приеме в российском консульстве.

Я попала туда случайно, с приятельницей, которая часто, как она говорила, «снимала» там мужиков. Она пригласила меня, и я, надо признаться, без особой надежды, согласилась. А Ларри пришел туда с начальником, у них тогда дела с русскими еще только начинались. Так мы и познакомились – за блинами с икрой и водкой с клюквенным соком.

Вино кончилось, оставалась только в неограниченном количестве водка. Ларри, заметив мое расстроенное лицо, посоветовал смешать водку с клюквенным соком, проверил, понравилось ли мне, и уже весь вечер после этого не отходил от меня.

Мне тогда сразу подумалось, что отношения с ним не ограничатся одной или двумя ночами любви, хотя он жил в Бостоне. С ним могли быть только серьезные и длительные отношения. И еще я поняла, что если упущу его – это будет большой ошибкой.

Через полгода, в один из моих приездов к нему в Бостон, я задержалась дольше обычного. Тогда он и спросил меня, не смогу ли я оставить Нью-Йорк, чтобы пожить с ним. Я согласилась и переехала в его квартиру в Ньютоне, а через четыре месяца мы стали мужем и женой и еще через год купили дом.

С Ларри было удобно, спокойно, безопасно, но я постоянно пыталась подавить раздражение из-за скуки, а главное, из-за размеренности и предсказуемости нашей жизни. Хотя по-настоящему я поняла все это только сейчас, отдалившись от Ньютона. Мы точно знали, что будем делать через час, завтра, или через пятнадцать лет. Вернее, Ларри знал. А я, так мне кажется теперь, догадывалась, что он в моей жизни передышка перед окончательным падением, после которого, если удастся приземлиться на ноги – выживу, если нет...

Я спрашиваю себя и мучительно пытаюсь найти ответ на один вопрос: почему? Почему Дэвид вызывает во мне такую страсть? Этот ребенок, худой долговязый мальчишка, неопрятный, не самый красивый и уж далеко не самый интересный? Почему ради него я так безрассудно решилась разрушить, грубо и жестоко, все то, что ценила и чем дорожила?

Я нахожу разные ответы, но все они – обман: я пытаюсь себя убедить, что мое чувство к Дэвиду неглубокое, просто очередная блажь! Она скоро пройдет, мальчишка уедет, и я вернусь в безопасную размеренность жизни с Ларри. Возможно, так бы все и произошло, но не теперь, после того, что случилось...

Я устало закрываю глаза. Зачем я себя обманываю, на самом деле ответ прост, и он на поверхности: в его взгляде, несмотря на все истерики и бунтарство, я вижу такую покорность и зависимость, такое неосознанное обожание и преклонение, что это уже само по себе действует на меня возбуждающе! А его тело с подростковой неразвитостью, полированностью кожи, покрытой нежным пушком светлых волос! Я могла бы, если бы он позволил, целовать его часами!

Его неутомимость, дрожь во время страсти, доводящая меня почти до обморока, его стоны, словно счастливые крики освобождения, – все это было для меня ново и невероятно притягательно! Настолько притягательно, что даже сама мысль, что меня могут этого лишить, останавливает дыхание! А сладостное, ни с чем не сравнимое чувство полноты и совершенства жизни, которое я испытываю, когда он засыпает в моих обьятиях и его тело доверчиво тяжелеет, прижимаясь ко мне...