Франсуа Каванна - Русачки

Подбодряемые Галифе, — да стоит ли бодрить? — мы прибавляем шагу. Даже бегом пускаемся, чтобы удрать от убийственного железа, которое, к счастью, падает достаточно далеко, справа и слева от нашей дороги.

И вот мы уже наверстали основную ватагу, смятение которой перед смертью, сыплющейся сверху, немного встряхнуло мрачную безропотность. Но какого черта: эти мудила-эсэсовцы опять тут! По крайней мере, двое из них. Все тот же сержантик с рожей апаша {116} . С револьвером в руке они орут: «Los! Los!», — ждут, пока мы все пройдем, а потом взгромождаются на свои веловозы и погоняют нас прямо в задницу, подталкивая тех, кто бредет в хвосте, своими жесткими кулаками, твердо вцепившимися в рукоятку парабеллума.

Тот самый старик, который с трудом плелся, уже в полном изнеможении обмяк на обочине, прислонившись спиной к дереву. Его зияющий рот хватает ртом воздух. Глаза выпирают у него из орбит, лицо лилово-черное. Маленькая, ссохшаяся жена прикладывает ему мокрый платок ко лбу. Она плачет, тихо ему приговаривает. Никуда дальше он не пойдет. Оба эсэсовца спешиваются.

Ливень снарядов прекратился неожиданно, — так же как начался. Мы проходим деревни, мост, который, видимо, взрывать никого не назначили. Указатели предвещают о городе под названием Страсбург. Именно тут появляются признаки существования некой немецкой армии.

Длинная вереница серо-зеленых пехотинцев проходит навстречу нашей колонне. Они идут гуськом, в кювете, вдоль живой изгороди. Вторая вереница идет параллельно первой, по другую сторону изгороди. Я смотрю на них ошарашенно. Это же совсем мальчишки. Некоторым из них не больше двенадцати. Да и униформа у них не всегда комплектная: те, кому не хватило брюк, топают в школьных шортах — шорты в Германии носят долго. Слишком длинный серо-зеленый китель бьет по икрам. Пришлось засучить рукава, чтобы высвободить запястья. Вижу также и старикашек, действительно старых, седых, пузатых, затылок, как водосточный желоб, с тройной складкой жира, кривоногих, поясница уже не гнется… На многих из них плащ-палатка, непромокаемая, с камуфляжем, пестрой окраски типа игры светотени в свежем подлеске, на головах — стальная каска, обильно приправленная листвой.

Вооружены они винтовками и автоматами. Гранаты с длинной ручкой торчат из голенищ сапог у тех из них, у кого они есть. Некоторые несут на плече длинные самоварные трубы, окрашенные в серо-зеленое. Я слышу, как наши парни говорят в восхищении, что это и есть тот самый панцерфауст, новейшее чудодейственное оружие, которое посылает малюсенькую, ничтожную ракету в танк, та прилипает к броне, расплавляет в мгновенье ока самую толстенную сталь и впрыскивает в образовавшееся отверстие необыкновенно мощный взрыв вакуумного заряда: все, что есть живого внутри танка, размазывается по стенкам, как кровавый фарш по бутерброду. Или вдруг, мгновенно, все обугливается и испаряется, и остается один небольшой дымок, — в зависимости от рассказчика, — парни с большим интересом обсуждают эту техническую подробность. Мне что-то не верится. Такой вот кусок самоварной трубы, из тонкой жести? Да, но, ты понимаешь, надо стоять рядом с танком, который ты хочешь подорвать. Метрах в двух или в трех. А ты что думаешь, ребята там, в танке, так и дадут тебе подойти чинно-мирно? А надо сначала вырыть ямку, только чтобы залечь, замаскироваться и ждать, дать ему подойти близко-близко… Поэтому у них и предусмотрены эти саперные лопатки поперек вещмешков из конской кожи «с ворсом», — вот бы мне такой!

Никакой артиллерии с ними нет, даже легкой, нет и пулеметов. С панцерфаустом все это полностью устарело. А ты думаешь, с этими вот хреновинами они и в самом деле смогут отбой дать и выиграть войну? Школьники и дедули, которым поручено ввести в дело эти чудотворные штучки, как будто не очень в этом уверены. Они идут молча, с опущенной головой, грустные, хоть умри! Бросают на нас завистливые взгляды — на нас, топающих в обратном направлении. Увенчанные веточками цветущих вишен, со смертью в лице, они идут на бойню.

— Это фольксштурм {117} , — объясняет мне Поло.

Образованный он стал, в тюрьме, Поло наш. Дамы из деревни его научили, что фюрер декретировал «великий гнев немецкого народа» против нечестивого захватчика и принял решение не противиться массовому подъему молодежи начиная с четырнадцати и стариков без возрастного ценза. А как насчет женщин? Да, кстати, правда, о женщинах он ничего не сказал. Небось, не подумал…