Франсуа Каванна - Русачки

И вот нас разместили, вся фирма Грэтц вместе, в купе — одни кореши, Мария прижалась ко мне у окна, по ходу поезда, а вместе с ней: Анна, Шура-Маленькая, здоровая повариха, имя которой я систематически забываю, та, что с железными зубами; плотно прижавшись, греем друг друга, начинает сильно шибать в нос знакомым русским запахом мокрой псины, знакомым запахом старого ватина, который никогда не просыхает насквозь… Ляшез неизвестно откуда вынимает плитку эрзац-меда, которую он выменял неизвестно у кого, неизвестно на что, Пикамиль или еще кто-то размахивает флягой с вином, которую он выменял у итальянского военнопленного на часы без стрелок, но итальянец ему объяснил, что стрелки он вырежет из лезвия бритвы, ну ладно, почему бы и нет, если ему уж так нужно знать время, Мария вытаскивает из-за пазухи большой узелок семечек: «Vot chokolat!», Женя-Большая, девица с кухни — ну вот и вспомнил, Женей ее зовут! — вытаскивает из-под юбки хитроумно скроенную котомку, типа универмажной воровки, оттуда она достает ломтики черного хлеба и порции маргарина… Ну и пошла гульба, праздник! Это наше свадебное путешествие, Мариино и мое.

Ну вот, мы в Померании, в населенном пункте под названием Церрентин, в тридцати километрах к западу от Штеттина. Сюда-то и привезли нас рыть ямы, чтобы остановить русских.

Русские уже в Штеттине. Не сегодня-завтра — бросок. Наши траншеи должны быть готовы. Танки Красной Армии нырнут туда носом — и будь здоров: наступление будет остановлено сразу. Красные солдатики зарыдают перед их страшенными танками, застрявшими задницей кверху, — и Сталин будет молить о мире. Таков наверняка план Верховного штаба вермахта, поскольку во всей округе не видно ни одного немецкого солдафона. Ни малейшего перемещения войск, ни одного грузовика снабженцев, ни даже нарочного на мотоцикле. Практически в униформе только несколько дылд из Организацион Тодт, которые расставляют колышки по песчаной равнине, чтобы очертить линию наших фортификационных работ.

Померания плоская, до бесконечности. Кругом песок. Реки, болота, леса. Степи с худосочной травой, то есть это я их называю степями, от этого слова у меня мурашки по коже. Вообще-то, правда, отлично помню, в географии сказано, что степь — это когда пучки травы растут не подряд, а между ними просвечивает земля. Здесь как раз так и есть, только земля тут песок. Я начинаю думать, что вся Германия состоит из песка. Быть землекопом в подобном месте — просто малина. Не то, что в моем пригороде, где кругом одна клейкая глина и здоровые каменюки.

Церрентин совсем маленький. Всего две-три красивых фермы, очень опрятных, несколько домишек бедных крестьян, церковь, школа. Нас разместили в школе, в классе Закона Божьего. Нас, то есть французов. Русачки, те пусть сами выкручиваются. И выкрутились-таки, русачки эти: огромный амбар, невероятно высокий, а в нем огромнейший стог сена. Стог сена поднимается аж до крыши амбара, видно амбар общинный или какая-нибудь кооперативная хреновина, вроде как все сено с округи собрали здесь. И вот бабы прорыли себе норки в сене, в вертикальных стенах этой кучи, в середине амбара, они запихиваются в эти норки, каждая в свою, — только головки торчат, — тепло и уютно им там, все эти головки, торчащие из сена, как гнезда ласточек, прилепившиеся к скале, какая прелесть!

Естественно, я сплю здесь, у меня своя норка, с Марией внутри, так смешно и так хорошо это, мы жмемся друг к другу, глядим друг на друга и ржем, ржем до упаду.

А вечером, каждый вечер, русачки поют. Здесь никто им не досаждает, французы — аж на другом конце, в своей школе, в своей ризнице. Местные немцы, — несколько стариков и женщин, дети эвакуированы, — собираются вокруг амбара послушать, как русские поют в ночи. Они садятся на землю, раскуривают свои трубки, не говорят ни слова, но я знаю, что крупные слезы текут у них по щекам, а потом незаметно уходят. Завтра Красная Армия будет здесь.

Никогда еще девчата не пели так. В огромной балтийской ночи они отдаются душой и телом, как отдаются в любви, как кончают с собой. Они опьяняются красотой, они бредят экстазом в преддверии этого зияющего завтра, черного, этого неминуемого завтра, которое все изменит, зверски, — но никто не знает, что именно, никто не знает, как.

Завтра мы будем свободны. Завтра мы будем мертвы. Возможно все. Самое возможное из всего — это смерть. Она будет сыпаться отовсюду. Русские, — может такое быть тоже, — нас всех расстреляют. Или немцы, — а почему бы и нет, — перед своим бегством. А перед этим будут бои, будут яростные бои, мы зажаты между обоими. Может быть, мы послужим им свинками, только не трюфеля добывать — взрывать минные поля… Возможно все.