Андрей Кутерницкий - Первая женщина

Я был уверен, что Вера не придет. Идти в такую грозу – было чистым безумием.

Но я не мог не прийти. Я не мог из-за непогоды, из-за собственной трусости расстаться с моей мечтой о любви к женщине.

И я напролом пробирался сквозь дебри леса. Я не боялся заблудиться. Сколько раз бродил я по этим местам, не зная, кому открыть печаль мою. Но теперь печали не было. В блеске молний ночью лес казался совсем другим, не похожим на дневной, хотя я встречал на пути те же знакомые деревья и те же дороги. Алмазно мерцали извивы ветвей, пятнистой сетью ложились на землю черные тени. Один раз огненная жила взорвалась надо мною так ярко, что, насквозь просвеченный ее белым пламенем, я схватился за ствол дерева и вобрал голову в плечи. Удар грома ошеломил меня.

«Конечно, Вера не придет! Я не приближаюсь к ней. Ее здесь нет!» – думал я нарочно, назло, наперекор своему желанию, чтобы оно непременно сбылось, и шел быстрее.

Я уже почти добрался до места.

Но пуст был бушующий лес. Никто в нем не таился. Никто не дышал.

Я сделал еще несколько неуверенных шагов и замер, озираясь.

Сердце мое громко стучало.

Ее не было.

Ливень все так же шумно и тяжело падал с высоты.

Я сел на ствол поваленного дерева – плевать мне было, что оказался он мокрым, скользким, грязным.

Чувство ужасного разочарования в самом себе охватило меня.

Кто-то крепко взял меня сзади за плечо.

«Кулак!» – вздрогнул я.

И обернулся.

Внимательно и неподвижно Вера глядела на меня.

И вдруг все стало счастьем – лес, гроза, ливень, холод, грохот грома.

Я вскочил на ноги.

Нет, счастье было несравнимо больше, чем это разрываемое молниями небо, чем этот сумасшедший ливень, чем шумящий нескончаемый лес!

– А ты – опасен, – сказала она, продолжая вглядываться в мое лицо. – Я была уверена, что ты не придешь.

И перешагнула ко мне через поваленный ствол.

Жадно, неумело я стал целовать ее губы, глаза, мокрое лицо, мокрые руки, сжимал кисти ее рук в своих пальцах. Головокружительно, безболезненно мы упали, как бы плавно опустились на землю. Не чувствуя бьющего сверху ливня, я ткнулся лицом в ее волосы, скользнул губами по мочке ее уха и ощутил во рту стеклянную сережку...

И через несколько секунд вихрь, сваливший нас наземь, умчался.

Тяжело дыша, мы лежали на мокром мху.

– Пусти! – сказала она, высвобождаясь из моих рук.

Поднялась на ноги, оправляя прилипающее к телу мокрое платье.

– Ну и что ты натворил? – грозно произнесла она. – Посмотри!

Ее платье было выпачкано в земле.

– Какой ураган! Какое нетерпение!

Я лежал на земле и смотрел снизу вверх на нее – светлую, красивую, желанную, любимую. С ее волос текло ручьями.

Она протянула мне руку, подняла меня с земли и, не отпуская моей руки, потащила за собой.

Все дальше пробирались мы в мрачную глубину леса, пока между деревьями на большой поляне не обозначилось что-то еще более черное, чем окружающая нас тьма.

Сверкнула молния, и я увидел, что это – баня.

Баня была бревенчатая, крытая железом и с одним маленьким окошком – она чем-то напоминала лесную избушку из русских народных сказок.

Перед баней Вера остановилась, сняла с себя через голову платье – и в этот раз ничего не было на ней, кроме этого легкого летнего платья, – и стала отстирывать пятна в струях несущейся с крыши воды. Я видел напряженные мышцы ее спины, поджатый живот, голые белые ягодицы. Красивым женским движением обеих рук, изгибаемых в кистях и локтях, она отжала платье и, перекинув его через плечо, толкнула деревянную дверь.

Дверь поехала внутрь, открывая перед нами сплошную тьму.

Мы вошли.

И Вера сразу закрыла дверь изнутри на крюк.

Из предбанника мы проникли в помещение самой бани.

Здесь потолок был низок и пахло угаром и березовыми вениками. От этих запахов, от внезапной тишины, которая ощущалась еще острее из-за частых раскатов грома и шума ливня, бывших теперь снаружи бревенчатых стен, вдруг стало теплее.

– Снимай с себя все! – приказала она.

Крупно вздрагивая, дрожа всем телом, я разделся. Я снял с себя все перед молодой женщиной, не стыдясь своей наготы. Вместо стеснения, которое с раннего детства я всегда чувствовал перед женщинами-врачами и юными медсестрами, делавшими мне прививки, я испытал совсем иное чувство. Самое сладкое в нем и было преодоление стыда.

Короткими движениями ног Вера поочередно скинула со своих ступней промокшие туфли, взяла мою одежду и с силой отжала брюки и рубашку. Я слышал, как водяные струйки прерывисто ударили об пол.