Анатолий Ким - Радости Рая

Иисусу домой возврата не было, ибо тот неконтактный тонкий мир, пронизанный лучами энергии Ла, — откуда изшел Иисус в наш тяжелый Гравитационный, бушующий Пятой Энергией мир, — имел только один направляющий вектор. Принимающего же обратно, всепрощающего вектора, амнистирующего в родительском лоне милосердия, не было в том неконтактном мире, откуда Иисус был направлен в наш. Ибо взгляд этой любви, брошенный в нашу сторону, если нами и улавливался, то вовсе не переходил в наш мир людей как уверенная часть человеческой натуры. Нет, она, эта натура, хотела обходиться без взгляда любви, без энергетики Ла, — поэтому и запутала людей с поисками райских радостей, потому и распяла Иисуса на кресте. Называлась эта человеческая натура, не желающая любящего взгляда Ла, — Хайло Бруто .

Когда же это было — то пространство-время до ВПВП! Человек выглядел, как мне представлялось тогда, чуть-чуть растерянным в том пространстве-времени, ибо он не знал, куда его несет на себе эта неуправляемая машина земного шара. Круглая, как бомба, машина на вечном двигателе. И все люди тогда искали, осознанно или неосознанно, райских радостей вне пределов Эдема, откуда Адама выгнали за шалости с Евой и за воровство яблок у бога Саваофа.

Ностальгия! Она жива была во всех параллельных мирах, ибо мы перебирались из одного в другой, каждый раз забывая почти все из прежнего, пройденного пилигримом световых дорог, — отсюда и острая боль на сердце, боль вдруг пробужденных воспоминаний, которая на земном миру и называлась ностальгией! Христова боль воспоминаний была столь же масштабной, как вселенная звезд, ибо Он остался один, без своих учеников, — кишащий же мириад звезд рядом не мог заменить Ему малых, слабых, сирых человеческих его учеников.

После того как толща воды, свыше 8 километров высотой, накрыла земные пределы, и времени больше не стало, — все ученики и все их потомки разлетелись во все стороны мироздания, перейдя в лучистое состояние при грохоте Армагеддона, что примчался в виде огненного цунами как раз накануне ВПВП. (Все, как и предвещали Иоанн Богослов и Константин Циолковский.) Учителю некого стало учить, пастырю некого стало пасти, сторожу нечего сторожить, ловцу душ некого ловить — во спасение — на краю смертной пропасти. Ибо смерти не стало, и время остановилось, и загадочные слова, начертанные прямо в небе огненными буквами, постепенно угасли. Нашему христианскому Спасителю — как и буддийскому, как и магометанскому — после того, как времени не стало, а весь блистательный сонм земного человечества разлетелся по другим мирам в виде лучистой энергии света, — Иисусу стало невыносимо в состоянии —

1 × 1 = 1

ОДИНОЧЕСТВО математически никак не менялось.

Мой Учитель — совсем Един — оказался за гранью земного мира и, остановившись на месте, оглянулся окрест. И с этого места он отправился обратно, навстречу прошлому и жизни, которая кончилась на Земле, но не могла закончиться в Нем, ибо Он был Богом живых, а не мертвых. И вот на этом обратном своем пути навстречу прошлому Он и встретил меня, и позвал с Собою, и я послушно отправился за Ним — вперед к тому прошлому, что было уже пройдено человеками в поисках радостей рая, и мое имя было Анатолий Андреевич — то есть потомок Андрея Первозванного.

На первых же шагах по этой дороге вспять Иисус и поведал мне о Своей неизмеримой, как и одна вселенная, космической Единице Одиночества — ЕО. Повстречавшись с этой единицей лицом к лицу, мой Учитель не захотел остаться навечно с нею, хотя это означало бы спокойное бытие божественного существа наедине с самим собою — безо всякой ответственности за что-нибудь другое, нежели сама ЕО:

1 × 1 = 1

Мы пошли не широкими дорогами, а самыми узкими, и оттого, что двигались мы навстречу отошедшей жизни, на узкой нашей дорожке встречались нам уже умершие, которые обрели свои могилы до ВПВП. Иисусу приходилось воскрешать их, если нам хотелось поговорить с людьми. Первым нашим собеседником оказался некто Герхард Бунт, умерший в возрасте 67 лет и похороненный на кладбище маленького немецкого городка L, что на Рейне.

— Кто были твои родители и чем ты занимался в жизни? — спросил я, ибо по надписи на табличке могилы узнал, что в нашей общей жизни на земле я прожил лет на двадцать больше его — точнее, на двадцать два года, — то есть я в жизни был старше и потому мог обращаться к нему на «ты».

— Мой отец был окулист, он держал магазин очков. После него дело перешло ко мне, и я прожил, в общем-то, спокойную жизнь, за что всегда благодарил того, кого с малых лет своих до самой его смерти, а затем и моей собственной смерти, называл main lieber Fater. Я думал, уходя из этой жизни (сердечная недостаточность, обычная профессиональная болезнь окулистов), что мой Fater остался доволен тем, как я распорядился своей долей его наследства. Отца звали Готлибом.