Анатолий Ким - Радости Рая

Вот в чем Я вразумлял Акима в боковом приделе пустой православной церкви, которую я потихоньку взял из России и перенес в Корею в своем правом рукаве.

— История с Акимом вышла у тебя, Свет Надежды Мира, поучительной и трогательной, впрочем, как и все твои рождественские истории. Но вместо Деда Мороза или Санта Клауса явился печальнику Акиму сам Спаситель. А место в Корее, где это произошло, — как оно называлось?

— Деревня Санне в горах Дирисан, дом Богатея Че, павильон «Убежище Иисуса».

— Ну что же, с чувством одиночества ты помог ему разобраться, а вот с его жалкой детской обидой на нашего Творца, на Вершителя Мира, мне так и не удалось справиться. Напрасно посылал меня Пушкин с этим к нелюдимому писателю в далекую Корею — не смог я разузнать у Акима, а затем и передать Александру Пушкину смысл и значение той обиды, которую он держал в душе своей на самого Вершителя Мира. Пушкин-то свою обиду знал: «С свинцом в груди и жаждой мести, поникнув гордой головой». Но хотелось Пушкину понять, какие могут возникнуть в душе твари любые другие обиды на Творца? И что бы это значило: «Ни одного шанса…» И вместе с этим своим жалким бунтом, по имени Крильон, — что за бредовую идею пронес Аким сквозь свое быстротечное, сумеречное существование на земле писателем — идею полной независимости твари от Творца! Потому-де, что Этот не дал тому ни одного шанса, а все сто шансов забрал себе! И если было налицо столь вопиющее порабощение, то оставалось за порабощенным полное право на решительный Крильон, — бунт во имя собственного достоинства и свободы. Разумеется, Творец мог в любой миг стереть в порошок свою тварь, но это уже было неважно. Ведь Он все равно неукоснительно и безоговорочно делал это. И по-другому быть не могло. Или был Он — и Он творил, или был ты, и ты творил. Творчество было только на одного. А уж кто придумал эту дилемму — то осталось неизвестным и самому Творцу.

И так как писатель Аким хорошо знал, что ничего такого он не творил, а просто записывал то, что творил некто другой, — и в творчестве, оказывается, у него не было и одного шанса из ста возможных. Он просто знал, что между ним и Александром ничего нет, а Александров на свете оказалось вон как много! И если один из них был царь, а другой его раб, который в чем-то провинился — и за это царь его собственноручно убивал, пронзив ему грудь копьем — то какой же он был царь? Нет, он просто был убийца, который хладнокровно использовал все свои сто шансов против одного шанса убитого.

Итак, единственная штука жизни была не его, Акима, и творчество не ему принадлежало, и все вокруг были такие же, как он, неимущие, и некому было руку подать, — зачем же он был нужен-то самому себе? Вот что мучило его во всех его жизнях, и в каждой из них он так и не успевал найти ответа на сакраментальный вопрос — и однажды вдруг умирал, раздавленный самоубийством одиночества. Ибо одиночество воистину не могло быть больше самого себя. Неохватное, больше совокупной Вселенной, оно наваливалось и сплющивало его в лепешку глиняного брения. И все начинало лепиться заново.

А в эту свою жизнь, в пушкинскую эпоху, которая продлилась примерно двести оборотов Земли вокруг Солнца, — в то существование русским писателем с корейской кровью, Аким пришел к выводу, что человеку на земле надобно искать радостей утраченного рая, и только найдя их, он может простить Творцу свою обиду твари. Обо всем этом я узнал от него самого в той же деревушке Санне, в которой и Ты встречался с ним, Господи мой, звездный крестник мой, самый яркий Светоч Человеческий, какой только был у землян за весь их грустный беспримерный путь в бесконечном вселенском караване светящихся звезд. И сей миг, которого уже нет, ибо отлетел в прошлое, — Ты, Господи мой, вознаградил прощальным поцелуем волхва Бальтазара, эфиопского мага, ибо мы с Тобой, Господи, оба служили человеческой бренности и напрасной людской надежде.

И с этими словами высокий африканский маг в причудливой яркой одежде, при огромной чалме, подошел попрощаться к сутулому, худому, косоплечему Сыну Человеческому. Он же за две тысячи лет сильно устал скорбеть за потомков Адама, Авеля и Каина, продолжающих оставаться несчастными, злыми и корыстолюбивыми.

Отправляя своего далекого пращура к Акиму в Корею, страну Хангук, за ответом на то, что же означали у этого, еще одного русского писателя нерусского происхождения, слова «ни единого шанса», Пушкин надеялся в далеком ответе найти разгадку на самый близкий к его судьбе вопрос: почему Бог, у которого он просил, вымаливал шанс на единственный меткий выстрел, чтобы на честной дуэли убить подонка Дантеса, — почему Бог ответил ему категорическим жестким «нет»? А дьявол, которому он тогда помолился также, ответил ему готовным «да» — но самым подлым образом обманул его. Он слышал, как пуля из его пистолета щелкнула о пистолет Дантеса, которым тот отгородился, и с жужжанием ушла в рикошет, куда-то в безнадежную вышину. Пушкин надеялся, что Аким, писатель другой эпохи и в русской литературе тоже не русский человек по крови, сможет объяснить ему отступление от него Бога, которого Пушкин так любил и к которому обратился с последней мольбой. Но при встрече в Корее писатель Аким сказал эфиопскому волхву Бальтазару: «Конечно, я об этом много думал… Но ответа не нашел… Однако дьявол ведь тоже не помог и обманул бедного Пушкина… Значит, оба они отступились от него в самый тяжкий для него момент жизни…»