Женя Крейн - Не исчезай

220 Ocean Avenue – именно в этом здании работала теперь писательница L. Осуществляя помощь «русским» клиентам, она отныне трудилась в Департаменте медицинской поддержки. Покинув негостеприимную контору, где уже не было Жюли, она перебралась на северное побережье и работала на самом берегу океана. В ланч выходила на набережную, подставляла лицо ветру и небу. Тело устремлялось навстречу свету, порывам ветра, впитывало солнечные лучи, жадно дышало океанским воздухом; Люба опускала ноги в горячий песок и бродила вдоль берега, осторожно переступая на камнях, обходя маленьких крабов, копошащихся в мокром песке, паутину выброшенных на берег иссиня-зеленых водорослей – русалочьих волос – и продолговатые половинки раковин. Глаза убегали вдаль, близоруко растворяясь в недостижимой, размытой линии горизонта. Возвращалась обратно в здание, поправляя растрепанные ветром волосы, счастливая, неся с собой запахи океана, и дни пролетали незаметно.

– Люба-Любочка, – насмешливо и язвительно напевал переводчик Яша.

– Люба вернулась! – вещал интерком, и клиенты подскакивали на искалеченных, опухших, артритных ногах, стараясь зацепить ее взглядом, требуя внимания, поддержки.

– Нарасхват ты, мать! – не забывал добавить Яша и шел курить честно заработанную сигарету.

Океана из окна видно не было. Жалобы клиентов, трескотня телефонов и гудение кондиционеров – казалось, что океанский берег существовал в иной Вселенной. По вечерам Люба проезжала по набережной, забыв попрощаться с отступающей линией отлива, с чайками, небом и недостижимым, обманчивым горизонтом. Торопилась домой, чтобы вовремя приготовить и подать обед. Она давно уже смирилась с тем, что в этой ежедневности так и пройдет вся ее жизнь.

– Люди так чудовищно злы… Доброта – вот самая главная добродетель! Я уверена, Любочка, уж поверьте мне.

Клиентку звали Валерия. Уже третью неделю она приходила на прием без записи, без предварительного звонка. Усаживалась в приемной и терпеливо ждала, привалившись к стенке, тихонечко засыпала в углу, внезапно вздрагивала, оглядывалась, вновь дремала. Проснувшись, доставала из объемистой сумки, на которой курсивом было выведено «Помощь неимущим Бостона» , маленький бутербродик в целлофановом мешочке и деликатно его съедала, подставляя заскорузлую ладошку, ловила хлебные крошки и отправляла их в беззубый рот. Она шепелявила, Любе приходилось то и дело переспрашивать.

– Валерия, почему же они отказались делать вам зубы?

– Да кто ж его знает, милочка. Люди злы, так злы. Живут на одной маленькой планетке. Жить бы им в мире, но они злы, словно дикие звери.

– Подождите, но ведь вам предложили сделать протезы.

– Вот и я говорю, Любушка, злы эти люди. Чтоб им не сделать все сразу. Нет, им письма нужны, бумаги. А чем же мне кушать? Смотри, чем я жую. – Она широко разевала морщинистый рот, демонстрируя розовую, почти детскую поверхность десен. – Вот вы мне поможете, я знаю. Вы добрая девочка.

Добрая девочка Люба вздыхала, пытаясь помогать.

«Меня ждет такая же старость… – думала Люба. – Работа, заботы, усталость, потом старость, я – никому не нужная старуха. Если успеть что-то… Если бы только успеть…»

Работу свою прежнюю она бросила почти в одночасье, неожиданно для окружающих. Кто же мог ожидать от нее такого поступка? Идя из магазина в магазин вдоль Вашингтон-стрит в толпе молодых, что слонялись в поисках новых ритмов и дисков, разглядывали одежду в уличных витринах, передвигаясь в этой толпе, она механически переставляла ноги, иногда застывала внезапно, и тогда ее толкали в спину, пихали локтями в бока. Задерживалась у витрин, рассматривала сумки и обувь, думала: что же это я делаю, как они меня оценят, как осудят? Или уже осудили? Под «ними» Люба подразумевала сослуживцев, семью, мужа Гришу и всех остальных тоже; в целом – весь мир. Сильный ли это поступок – уйти? Или с ее стороны это слабость – сбежать с поля боя? Ведь то была битва, которую она проиграла. Ее здесь не поняли, не полюбили, не узнали, не признали своей, не заметили талантов. Пришлось, конечно, отработать необходимые две недели; испытывая временное облегчение, Люба отсиживала положенные часы за компьютером. Выходила из здания – прочь от своей неудавшейся карьеры, прочь от всех, от забот, от ответственности. Брела по Молочной улице, шла на Почтовую площадь, заходила в магазины, улыбалась знакомому бездомному, подавая дежурные монеты. Кто он, профессиональный попрошайка, этот нищий с Молочной улицы? Не было у нее доверия к людям. Может, он гораздо богаче, благополучней, чем она, этот нищий. В последний день, покидая работу, она протянула ему бумажку в двадцать долларов. Бездомный даже не удивился. Кивнул головой, сказал: