Женя Крейн - Не исчезай

Есть ли в поэзии нравственность? А в математике? Между невесомостью поэзии и постоянством айсберга или реки – вселенная. Айсберг теряет себя, превращаясь в ледяную воду. Но как замедлен этот процесс! Река течет в океан, но русло ее, казалось бы, неизменно в рамках одной человеческой жизни. Как пересечь эту вселенную, да и нужно ли? Какова цена? Бродский говорил о холоде и эрозии неживой природы. Получается, что цена – нечеловеческий холод. Чтобы достичь тех высот искусства, к которым Люба стремилась, необходимо убить в себе все живое. Или нет? «Моя дорогая, вам не хватает самоиронии, – сказал бы Роберт. – Жизнь – это нисходящая метафора». – «Роберт, а как же тот единственный процент читателей поэзии?.. Как сказал Бродский? Который с ростом числа грамотных и читающих – Иосиф предчувствовал сетевую реальность? – должен увеличиваться экспоненциально, в геометрической прогрессии… Роберт! Это несправедливо! Получается, что наследники математического гения сегодня пользуются банкоматами, в технологии которых заложены математические формулы, а поэты могут надеяться на то, что строки их размножат на тысячи слоганов, раздерут на бесчисленное количество плакатов и названий, как размножили улыбку Моны Лизы, прилепив ее на целлофановые мешки, как разодрали на трели и легковесные напевы „Лунную сонату“, запустив в мобильные телефоны обрывки из Моцарта, Бетховена, Листа, Шопена, Шуберта, Грига… Таким образом, мы все участвуем в строительстве этой безумной цивилизации, даже когда пытаемся убежать от нее».

– Роберт, мой Роберт, прости, что я сомневаюсь в тебе! Прости меня, что я ищу ответы и не верю так, как хочу верить, стремлюсь верить! Во что? Какая разница во что… Лишь бы верить. Хотя бы и в поэзию.

Умеющие слышать называли его устрашающим поэтом. Бродский в том числе. Возможно ли торжество человека в этом мире? Фрост, увидевший в буколической природе врага, вряд ли верил в человека. Но сопротивлялся поэзией. Стремился к скорби и разуму – так сказал Бродский. Но скорбь противоречит жизни.

– Роберт, я не знаю, как называется то, что я испытываю к тебе… Разве это любовь? Нужда. Наверное, я needy … Как сказать по-русски? Нуждающаяся во внимании, поддержке? Эмоционально зависимая?

– Любочка, я уже говорил как-то… Тебе не стоит воспринимать себя так серьезно. В этом отчасти проблема в твоем творчестве. Записывай все. Все подряд. Иначе уходит, забывается. Но отстранись от себя – и записывай. «Я» не поддается описанию. Слишком объемно. Не двумерно, не трехмерно… Многогранно и постоянно меняется. Течет, как река. Ты, Люба, меняешься. Необходимо рассматривать себя, как явление. Оно, явление, поддается описанию.

– Я не понимаю… Роберт, почему твое американское чувство ужаса настолько странно для европейцев?

– Потому что мои ощущения, предчувствия чужды вам. В европейской литературе есть понимание того, что все уже описано, пережито… Американцу свойственно чувство библейского одиночества наедине с природой, с Богом, если хочешь. Который не менее страшен, чем природа. Nature и природа, надо сказать, не однозначные понятия. Как сказал Гете, природа – это живое одеяние Бога.

– Как Иов, да? Скорбь в пустыне. Или ярость в пустыне…

– Отчасти… Что есть поэзия, если не продукт столкновения скорби человеческой с разумом?

– С кем или с чем сражается поэзия?.. Со смертью?.. Роберт, но человек все же восторжествовал, нам сообщают об этом ежедневно… мир уже пора спасать – от людей!.. С другой стороны, торжество давным-давно завершилось… Мы победили всех, но нас побеждают клопы. Это мне ассоциативно приходит в голову из-за нашествия клопов на Нью-Йорк и Бостон. Подумай, именно этим мне и приходится заниматься на работе – бедные старички и старушки страдают в первую очередь… Старость – страшная вещь! Я читала где-то, что стихи – это продукт настойчивого смертного шепота в расцвете лет, словно сама смерть нашептывает тебе шелестящими губами… Но если так, почему Бродский считал, что человека, читающего поэзию, труднее победить?

– Люба, при чем здесь клопы? О чем ты? Все, что у человека есть, это любовь; поэзия – это уже роскошь, сама квинтэссенция жизни в одной крохотной снежинке, что вот-вот растает… Что за бредовые у тебя мысли, Люба? Женщине надо чувствовать, ощущать, а размышлять может быть вредно… Особенно таким женщинам, как ты, Люба… Кстати, а кто такой Бродский?

– Бродский – это отчасти твой наследник, поэт. Только пепел знает, что значит сгореть дотла … Стихи его – это был наш способ сохранения себя в мире… в духовности – в России тех лет;, наша оппозиция, возможность заглянуть за горизонт… Он очень высоко ставил твою поэзию, Роберт. Знаешь, отчасти его судьба – вернее, его выбор – напоминает твою жизнь. – Смеется. – Его судили за тунеядство… Ну, как бы тебе это объяснить?.. Он решил жить жизнью поэта… У него было величие замысла. Ну вот как у тебя! Не просто поэзия, но величие замысла всей жизни.