Женя Крейн - Не исчезай

Джеффри Майерс, автор книги о Фросте, сумел добыть сведения, за которыми охотились многие: дочь Кэй, Энн, не простила, не забыла. Продала ли, отдала секреты матери, вспомнила обиды, нанесенные отцу? Детские обиды – навсегда. Тэд Моррисон ревновал жену. Но Фрост – не единственная жертва, были другие. Возможно, именно поэтому Кэй не пожелала оставить мужа, уйти к Роберту. Дети страдали. (Бобби, старший брат Энн, помнит все «безумие», ложь, предательство еще более отчетливо, ведь он был старше.) Но не простим ли мы, потомки, читатели? Кэй спасла Роберта, выпустила на волю из темницы хаоса, исступленного самобичевания, алкогольного саморазрушения. Помогла, внушила чувства, подарившие вдохновение, возможность писать. И разве не стала богаче жизнь ее детей рядом с великим Фростом?

Биографы Фроста состязаются в изобретательности, изыскивая новые факты, доказательства: психопат, романтик, страдалец, гений, дитя эпохи, монстр, жестокий деспот, нежный отец, любящий муж? «Трудно будет собирать биографические данные в моих стихотворениях, – писал Фрост, – за исключением того, что все они были написаны одним человеком, проживающим к северу от Бостона». Его бурная жизнь не нуждается в преувеличениях. Столько драмы, боли в этой судьбе – невосполнимость потерь, неистовство исканий. Он не был послушным, не желал проторенной стези. Не умел ладить с другими людьми. Но по ночам на кухне, при свете настольной лампы, писал стихи; мы же продолжаем их читать. Остальное – история.

Кэй спасла его. Любовь спасла. До встречи с ней, погрузившись в отчаяние, Роберт проклинал свою жизнь. Нескончаемый спор с Элинор закончился ничем. Верней, она победила: ушла, не простив, не поняв, не отпустив многочисленные грехи. Он остался один. Навсегда непрощенный, отравленный одиночеством.

Прошла жизнь. Один в холодной постели. Умирая, Элинор не впустила его к себе. Он стоял на лестнице, под дверью.

Люба представляла: потерянный, ищущий прощения, утешения, он стоит опустив лицо в ладони; подрагивают согбенные плечи. Или доктор не допустил Роберта к больной, побоявшись, что его отчаяние, слезы усугубят ее страдания? Так и умерла – не обняв, не взглянув на него, не простив. Дочь Лесли набросилась на отца.

– Это ты убил маму! – выкрикнула она, уперев в него указательный палец.

Сын Кэрол ничего не говорил – обвинял молчанием.

Все еще упираясь ногой в педаль тормоза, вцепившись в привычную рукам ребристую поверхность руля, Люба сидела, склонившись к ветровому стеклу. Оцепенев, таращилась на мирные кусты разросшейся сирени – уже пробороздив чужой газон и сбив почтовый ящик, мгновение назад украшавший деревянный столб.

Погрузившись в мир Фроста, возжелала и вожделела знать, страшась последствий. В чужую жизнь вторгшись, чем заплачу? Как отвечу, кому и чем? Чужую судьбу притяну, а свою потеряю? Верно ли, благородно ли настолько жаждать чужой жизни? Вот и столб сбила, внутренним взором пытаясь узреть невидимое, ушедшее. Пытаясь заглянуть в прошлое. Очнувшись, выкарабкалась из машины, чтобы взглянуть на причиненный ущерб. Длинный приземистый одноэтажный дом-ранчо без видимого фундамента – их здесь понаставили многочисленными рядами в пятидесятых для демобилизованных ветеранов, чтобы, вернувшись с войны, они могли обзаводиться семьями. Каждому по американской мечте, чтобы ковать скромное семейное счастье. Здесь не было цветов, лишь сорняки вперемежку с клочками пожелтевшей травы. На газоне осталась глубокая борозда, обезглавленный почтовый столб криво ощерился. Почтовый ящик валялся в стороне – скворечник без птенцов, поверженный и распластанный в пыли.

Люба постучала в металлическую раму входной двери. Поискала кнопку, но звонка не нашла. Было тихо, на ее робкий стук никто не откликнулся. Смотрят ли за ней из соседских окон? Следят ли, скрывшись за занавеской? Переступая, попыталась заглянуть в окна, но не решилась. Опоздание на работу страшило ее. Спасибо тебе, Роберт, за очередное приключение. Если сейчас я трусливо уеду, меня поймают? Накажут, оштрафуют? Вот она, моя карма, судьба неудачницы: очередная ошибка, еще один камень на душу. Поспешив убраться с места преступления, попетляла по улочкам, утыканным маленькими домиками с одинаково заросшими газонами. Люба вздохнула с облегчением, лишь выехав на просторный бульвар. Машина набирала скорость, она вновь думала о своем.

Зловредный Томпсон опубликовал биографию, заклеймив «учителя и друга». Американский поэт, певец природы – жестокий деспот, раздираемый внутренними противоречиями. Не просто заклеймил – базу подвел, отыскав монографию Хорни под названием «Невроз и человеческое развитие», подобрал необходимые концепции для развития темы. Записал в блокноте: «Как нельзя лучше создает психологическое обоснование тому, что я пытаюсь сказать».