Александр Архангельский - Цена отсечения

Только что она скажет Степе, если он заглянет утром? Впрочем, скажет – от поклонника, и Степа рассмеется. Правде в любовных делах никогда не верят, верят только откровенной лжи.

Ситуация развивалась стремительно. – Месяц назад они познакомились. Три недели – поужинали. Две – по-настоящему, не по касательной, поцеловались. А на следующие выходные случится главное и непоправимое; Степан улетит по делам на Урал, а они вдвоем поедут за город. Так решено. И решено не Ваней – Жанной. Она предложила, глядя Ивану прямо в глаза; он даже слегка смутился.

Для какой-нибудь молоденькой девчонки, пустышки и вертихвостки, три недели – немыслимый срок ожидания, непонятная отсрочка; путь к сердцу мужчины теперь лежит через постель. Но не для нее, не для ее сверстниц. Не то чтобы мораль у них была слишком суровой или традиция косной; спать с мужчиной до, помимо или вместо брака – пожалуйста, лишь бы все начиналось сердечным влечением, им бы и заканчивалось. То есть лучше бы не заканчивалось, а только начиналось, но это идеал, а в жизни как выйдет. У мужчин все, конечно, иначе; в крови горит огонь желанья и всякое такое прочее. Но даже у них – даже у них! – раньше все складывалось по-другому. Как-то не сразу, не вдруг, не с каждой встречной. Со встречными тоже бывало, но по-другому, технически, так сказать, разово. А все, что всерьез и надолго, строилось неспешно, кирпичик к кирпичику. И чем старше был мужчина, тем строже подходил он к любовному делу.

Ровесники Жанны старались не жениться до последнего, но и своих любовниц бросали не сразу. По-своему прикипали к ним, допускали в собственную жизнь, хотя бы отчасти. Степины друзья, пятидесятники, те – женились. Но только после долгого раздумья, осознав, что лучше все равно не будет. А те, кому сейчас за шестьдесят, вступали в брак при первом же удобном случае: у них такое правило, действует до сих пор: повел девушку в кино – женись. А если не женились, то страдали; совесть угрызала.

Ни тридцатилетним, ни пятидесятникам совесть не мешала изменять и разводиться. А вот папины товарищи женились раз и навсегда. На разведенных смотрели косо, как на слабаков. Причем смотрели все. Не исключая их несчастных женщин, десятилетиями ждавших своего часа. Лучший папин друг завел интригу в Кисловодске, военный санаторий номер сто тридцать четыре, в пятьдесят втором году. Еще при Сталине. Увидел подавальщицу с высокой халой из соломенных волос, надежной крепкой грудью и добрыми, раскосыми глазами, и его захолонуло, совладать не смог. Потом писал ей нежные письма, договаривался о совместных отпусках; она все спрашивала тихо: ну когда? ну когда? ну когда же? А он, пряча глаза, все уходил от ответа. Год уходил, пять, пятнадцать, двадцать. И она терпела, понимала, даже как-то внутренне поддерживала его верность семейным обетам.

Выйдя в отставку, он наконец-то решился. Сказал постаревшей жене, та закусила губу и ушла плакать на кухню; поехал в Кисловодск, снял домик, к концу рабочего дня подтянулся к санаторию с цветами. Розовые гвоздики с такими специальными зелеными веточками. Встретил свою родную женщину с соломенной халой. Выходи, сказал, за меня. Я готов. Он думал, бросится ему на грудь, зарыдает. А та ответила: дай мне время до завтра, подумать. Он дал ей это время. Решил, что это ритуал, так принято, так надо, по-настоящему, по-женски. А назавтра, в семь утра на проходной она его поцеловала, прижала к сердцу, и ответила: не к лицу тебе развод. Да и поздно уже нам жениться. Жизнь прошла. Прощай, мой любимый.

Жена его, конечно, приняла обратно.

Вот это слово – поздно – самое ужасное. Жанна тоже прожила свою жизнь в ожидании Степы. Тут дело, разумеется, другое, он всегда был рядом, штампик в паспорте поставил сразу и не торговался; но только рядом, сбоку, а не с ней. Со штампиком жить не будешь. Она – его послушное сопровождение; сидит на цепи и преданно ждет, когда же он соизволит заглянуть в ее жизнь, без него – совершенно пустую. Та кисловодская женщина из года в год томилась, ну когда же отпуск, когда же отпуск, чтобы прижиматься по ночам к его спине и слушать сонное дыхание, а он будет весь и полностью ее. А Жанна томится всегда, и никогда заранее не знает, поговорит ли Степа с ней, поделится ли – нет, не деньгами! а самим собой.

Иван же – раскрывался весь. И ей помогал раскрыться. Он не таил своих прошлых историй; почему-то его раньше все тянуло на артисток, а они, понятное дело, больше играли в любовь, чем любили. Такая это профессия – актер; сам не знаешь, кто ты есть, за ролями теряешь себя. И о Жанне он хотел знать – все. Может, это и профессиональное; может, он про всех и всегда хочет знать – все. Но до всех ей никакого дела. Ей важно только одно: Ваня часами выспрашивает, как Жанна жила, что испытала, как думает про это и про то.