Александр Архангельский - Цена отсечения

Снова страшно захотелось спать. Обвально. Лечь немедленно – и провалиться в темноту без снов. А в полседьмого раздался звонок. Жанна объявилась? Нет, не Жанна. Лейтенант. Хихикает, но при этом серьезен до катастрофизма.

– Хренотень, Абгарыч. Хренотень. Хмырь повесился.

– Что?!

– Ну это фраза из кино, не помнишь? Короче. Полчаса назад Вушкэ найден в камере мертвым. Версия – самоубийство. Абгарыч, сховаться тебе надо бы, Абгарыч. Все пошло по плохому сценарию, тут я уже не помогу, прости. Держись, удачи тебе.

Так он с Жанной и не поговорил. Счет времени пошел на часы и минуты. Даже бояться уже было – некогда. Только действовать, действовать.

Мелькисаров, разумеется, всегда был наготове; делаешь деньги в России – обзаведись многократными визами и несколькими паспортами; один хранится дома, другой упрятан в банковской ячейке, третий в сейфе у надежного посредника; четвертый в боковом кармане: мало ли как обернется. Вот Миша Живило, дай бог ему здоровья; в «Пушкине» сидел и кушал борщик; вдруг ему позвонили; он ложку отложил, марш-броском в «Шереметьево», и – успел. А всех подручных – взяли, посадили.

Но в этот раз обычный путь не пригодится. Если команда по нему пошла (а как ей не пойти? Мартинсон хотя давно уже бывший , но связи у него остались), в аэропорту извинятся, попросят проследовать с ними. Через Украину на машине? Пятьдесят на пятьдесят, что перехватят. Остается действовать через Арсакьева, поднять его генералов, пускай они по своим каналам выйдут на гэбэ. Вечное правило самозащиты: не можешь обыграть противника – попроси помочь; клин выбивается клином. В «Ночи перед Рождеством», любимая детская книжка, страстный кузнец Вакула долетел до столицы на черте; да здравствует встреча искусства и жизни: службисты Мелькисарова накрыли, они же его и спасут.

Арсакьев бранчевал в «Мариотте», с часу до двух, ежедневно. Третий столик по левую руку от барной стойки. Обычно ему подавали мутно-розовый супчик из раков, полубокал хорошего вина, бутылку минеральной с газом, прозрачно-золотые дольки тонкокорого лимона – и стандартный набор сыров, твердый, мягкий и творожный. Он быстро выхлебывал супчик, покамест горячий – и потихоньку жевал сыры, попивая легкое вино; с удовольствием смотрел по сторонам, наблюдая за яркой гостиничной жизнью – и ждал визитов.

Все знали; по-другому Арсакьева не сыщешь; дома он не принимал, позволял себе ходить без телефона, с помощником встречался раз в неделю, по средам: там же, в «Мариотте», полвторого. В остальное время принадлежал исключительно сам себе; что хотел, то и делал, кому желал, тому звонил. А если не желал, то сажал Анатолия рядом, и часами крутил кино, по ходу комментируя героев, постановку и сценарий. Или ходил по музеям. А наскучит – путешествовал по Африке, страна за страной; коричневая карта континента была истыкана флажками; неосвоенных мест почти не осталось.

В этот раз Олег Олегович был занят. Мелькисаров присел за соседний столик и прислушался. Нервная девочка, лет двадцати (практикантка?) брала интервью. Подпускала в голос хрипотцы, показывала знание предмета. Арсакьев беззаботно объяснял ей: такие вот мои воззрения на жизнь, историю и эт-самое, политику.

Очередь дошла до Мелькисарова. Арсакьев обрадовался: как там музыкальный агрегат? Наладили? Не воет, эт-самое? Потом внимательно послушал, понял, что все куда серьезней. И погрустнел. Раньше он отказывал лихо, без промаха, как хороший стрелок разбивает тарелочку влет: почти не целясь, навскидку. Теперь не то; два пенсионных года не прошли ему даром. Говорить решительное нет – неуютно; что, Мелькисаров сам не понимает, в какое положение ставит Арсакьева? Чем ему придется отплатить за эту просьбу?

– А я чем заплачу, если не выскочу?

Долгое молчание. Больничный запах мятного чая. Тихое позвякивание ложечки. Недовольный вид. Борьба с самим собой.

– Ну ладно.

Хороший он старик, настоящий.

Ему сказали – возьми документы, фотографии (скопируй старые, чтобы все было без кровоподтеков), подъезжай в Данилов монастырь, стой там на выходе и жди. Он стоял, ждал, немного мерз. Бородатые мужчины бодро шагали ему навстречу, женщины в черных платках энергично семенили, путаясь в длинных юбках; подойдя поближе, окидывали Мелькисарова опасливым взглядом, тут же делали вид, что идут себе дальше; обойдя со спины, поспешно поворачивали и ныряли в монастырские ворота. Их можно было понять; мохнатый мужик, дорогое черное пальто, ярко-голубой тончайший шарф, из-под него сияет широкий ворот свежей рубашки; а на физии – лиловые потеки, левый глаз опух, губа ободрана, покрыта темной коркой, руки перевязаны бинтом. Бомж, переодевшийся в бутике. Или сумасшедший богатей. И еще неизвестно, что хуже.