Александр Архангельский - Цена отсечения

– Фамилия как? Документы есть?

– Мелькисаров. Откуда им взяться, посмотри на меня.

– Да уж. Мелькисаров, Мелькисаров…. Тот самый, «Авель плюс»?!

– Было такое.

– А я Хромов. Элитные коммуникации. По-старому золотарь. Говно по трубам прогоняю, качественно и дорого. Хорошенькое дело. Быстренько в машину, Мелькисаров. Стеценко, жми на разворот.

Господи, все-таки Ты есть! А смерти нет. Пока, во всяком случае.

Жанна положила голову на Ванино плечо; плечо было твердое, деревянное. Гибкость выветрилась без остатка, сплошная зажатость. Попыталась поцеловать его в губы – он смущенно показал глазами на зеркальце заднего вида: неудобно, посторонний за рулем. Она слегка надулась, он придумал выход: плотно, жарко взял ее руку, переплел пальцы – сильно, до боли, и тем самым передал чувство. Так и ехали, за ручку, смотрели по сторонам и шептались на ушко.

Ты мой?

Твой.

Мой без остатка?

Остатки-сладки.

Нет, скажи, без остатка?

Без остатка, без остатка; только знаешь что? хочу тебе сказать…

Скажи!

Я передумал. После.

Нет, ну скажи.

Тс, тихо, водитель услышит.

Пускай услышит! Нам-то что?

Сегодня вечером…

Ну что – сегодня вечером?

Так, ничего.

Ваня! Ты меня пугаешь. Только не вздумай сказать, что решил меня бросить!

Да какой там бросить. Все наоборот. Что бы сегодня вечером ни случилось, с выводами не спеши, отложи до завтра, до нашей встречи, хорошо?

А что сегодня вечером случится?.. Ванечка! я поняла! ты, мой сладкий, ты, мой лучший, ты ревнуешь. Поревнуй посильнее, как же мне хорошо!

Ваня вылез из машины у метро, жалко помахал рукой; какой-то он подавленный, не светлый. Что ж, у мужчин свои переживания. А ей теперь необходимо внутренне собраться. И заявиться в «Ностальжи» привычной Жанной. Без привкуса воли и запаха счастья. Уютной, достойной, слегка неуверенной, домашней и очень приятной.

Никогда еще еда не была такой желанной. Разве тогда, в пасхальной церкви, на запивке. Половинка вялого огурца с черным хлебом – божественна. Хрустящая сушка – восторг. Крепкий чай, обжигающий небо – пробирает насквозь. А свежий бинт еще приятнее, чем свежее белье. Только обломанный, продольно треснувший ноготь на левом мизинце противно слоился при любом прикосновении. Степан попробовал ноготь обкусать, но не вышло, а ножничек в сторожке на выезде – не было.

Они сидели пили чай, обсуждали, что делать. Использовать охрану Хромов не позволил; вторжение на частную территорию, оснований нет, его не задевали; если что случится, пацанам не сдобровать, охранную лицензию отберут. В центральном милицейском офисе на Огарева не подходили, не подходили, не подходили, не подходили, не подходили; подойдя, ответили: все целы, трупов нет? а, ну это в Одинцове, позвоните, там разберутся.

В Одинцове там разобрались . Дежурный зевнул: подъезжайте, пишите заявление, рассмотрим. И выдернул шнур из разъема: не мешайте, товарищи, спать.

Завести на тему своего старлея? Это дело. Но Степан телефона не помнил, а трубка осталась у этих . Симку они выбросили сразу, а корпус заценили: ух ты, со стразами, круто. (Чичваркин подарил «Вертю» на юбилей; а что? прикольно.) Жанна была вне зоны действия сети; интересно, как же они среагировали на его исчезновение? Сидели в пустынном зале, с ненавистью смотрели друг на друга, уклонялись от единственной важной темы: что же все это значит?

А молдаван отпускать нельзя. Ни в коем случае. Без них на Тому с Мартинсоном не надавишь; не надавишь – конец. С крючка уже не спустят, подставят, посадят, а то и уберут. Терять им нечего, они попали.

– Вот что, Хромов. Спасибо тебе. Ты меня спас, я твой должник. Сделай еще одно доброе дело: пускай твои ребята довезут меня до дому. Я сюда до утра вернусь своим ходом. А ты, – он обратился к вечному сторожу поселка Никифорычу, в шерстяной фуфайке, носках поверх штанов, – пеших за ворота не пускай, а голубую четверку, номер не помню, задержи. Любой ценой. Денег не пожалею.

«Лендровер» охраны был массивный, жесткий; разгонялся медленно, тяжело. На расспросы изумленного водилы ( ну, ёкрнбабай… во, тля, дела … о, как в жизни-то бывает ) Степан отвечал односложно, нехотя; про себя – думал, прокручивал варианты.

Когда они, через полчаса, въезжали во двор на Покровке, план в голове сложился, оставалось лишь его осуществить.