Бернар Кирини - Кровожадные сказки

В палате Симон не один, большую часть времени он проводит за чтением. Увидев названия лежащих на тумбочке книг, мы не смогли скрыть удивления: «Критика чистого разума», «Предполагаемое начало человеческой истории», «Метафизика нравов». «Он воспылал страстью к Канту, — прокомментировал доктор Шоссар. — Весьма любопытный факт. Не уверен, что он все понимает, но изучает эти труды прилежно». Сосед Симона неподвижно лежит на кровати с газетой в руках и нашего присутствия как будто не замечает.

Симон, кажется, рад встрече, но узнает ли он нас? Мы расспрашиваем его о жизни в клинике, о восстановительных упражнениях и о том, чем он займется, когда лечение закончится. Вернется к музыке? Он задумывается, смотрит перед собой пустым взглядом. «Врачи сказали, что я был пианистом и играл джаз, но я ничего не помню. Я прослушал несколько дисков и должен сказать, что эта музыка меня не тронула. Сидя у инструмента, я чувствую себя никчемным дураком».

У Симона случаются короткие периоды «выпадений»; он устремляет взгляд в одну точку и не отвечает на вопросы. Очнувшись, смотрит на нас с печалью, словно жалеет, что больше собой не владеет. Нас это очень огорчает, хотя виду мы не показываем. Много раз мы переводим разговор на музыку, пытаемся напомнить мелодии, которые Симон играл до трагического происшествия. Неужели он не помнит «Нефертити», «Биг Ник» и «Мое глупое сердце»? Как можно было забыть «Все происходит со мной», тему, которую он так любил, что во время исполнения мурлыкал себе под нос слова? Мы насвистываем «Павлинов» — ее он объявил прекраснейшей в мире и исполнял в конце любого концерта. Все тщетно. Симон растерян и смущен, не может подхватить, грустно качает головой и отворачивается к окну.

Доктор Шоссар подает нам знак — пора уходить, Симон должен отдохнуть. Мы прощаемся с печалью в душе, пожимаем ему руку, думая о сыгранных этими пальцами нотах, о навеки утраченных импровизациях. Мы делимся чувствами с Шоссаром, и он пытается нас подбодрить: «Травмы Симона не фатальны, возможно, однажды он снова сможет играть. Не так, как прежде — руки серьезно пострадали, — но публику взволновать сумеет». Мы благодарим Шоссара, собираемся уходить и вдруг слышим из палаты мелодию — это «Павлины». Кидаемся туда: сосед Симона напевает и улыбается, а бывший пианист стоит у окна, задумчиво смотрит на небо и никак не реагирует.

Один из самых странных за всю карьеру контрактов предложил мне сорокавосьмилетний банкир, деливший жизнь между Парижем и домом в Провансе. Нас свел один из его коллег, швейцарский страховщик, на которого я когда-то работал. Мы встретились в кафе, в I округе. Он достал из кожаного портфеля запечатанный конверт с данными на мишень (имя и фамилия, постоянное место жительства, профессия, привычки, слабости) и фотографии, протянул мне, но попросил не открывать при нем. Я изложил свои условия, и он согласился без малейших колебаний, хоть и нервничал, подобно всем новым клиентам. Я заметил в нем этакое детское возбуждение, словно он воспринимал убийство как игру. Я подчеркнул, что наш контракт не имеет обратной силы, и он заверил, что принял решение совершенно осознанно и хорошо понимает, что делает. Я закончил разговор, объяснив, что снова войду с ним в контакт, только выполнив работу.

Вернувшись домой, я распечатал конверт и нашел внутри листок с данными и двенадцать фотографий. Сначала я решил, что произошла ошибка: со снимков на меня смотрело лицо заказчика. Приложенное к листку письмо все объяснило.

Мсье!

Думаю, вам не составит никакого труда опознать жертву. Исполните поручение, убейте его без малейших колебаний. Я мог бы этим ограничиться, но, думаю, мои побуждения вряд ли вам ясны, так что позволю себе дать некоторые пояснения.

Как вы уже поняли, я человек успешный. Не из числа сильных мира сего, но вполне обеспеченный. Большинство ровесников охотно поменялись бы со мной местами.

И все же… все же я не чувствую удовлетворения. Счастлив ли я? Нет. Жизнь всегда мне улыбалась, но в ней не было остроты, я получал удовольствие, но не рисковал. Мне не хватает ощущения игры. Не прошел ли я мимо того, что есть в жизни возбуждающего? Полагаю, вы бы меня поняли, выявили мою проблему, даже если бы и не осознали всей ее глубины: скука.

Вот что меня к вам привело. Хочу, ложась спать, думать не только о том, какая завтра будет погода и смогу ли я поиграть в гольф. У меня есть мечта: бояться закрыть глаза из страха быть убитым во сне. Жить с ощущением опасности. Подставляться под ваши пули. Короче говоря, добавить жизни остроты.