Дуровъ - Все схвачено

А Очкарику какая выгода?..

Скорее всего, пока они здесь решали неожиданную и, ясное дело, суперзасекреченную проблему, на них вышел Гумбольдт и все рассказал про бабочку…

Бред какой-то!

А что, есть варианты? Вариантов нет. И никто здесь и там настоящей правды Легату не скажет. По разным причинам.

Первая. Правда и впрямь в охранении Завтра, что абсолютно бессмысленно, потому что ненаучно, нелогично, нецелесообразно… множьте дальше.

Вторая. Правда такова, что ее Легат не узнает: гостайны в СССР хранить умели.

Третья. Правда в том, что status quo никем по сей день не нарушен, прошлое и будущее мирно сосуществуют, а охранители из Контор делают вид, что охраняют бабочку. Энтомологи, блин…

Есть и четвертое, самое для родной страны обыденное. Обнаружили неслыханную игрушку и ну давай играть! А что там внутри игрушки – не до того, играть хочется. Очень похоже…

Но Гумбольдта по-любому использовали втемную. Как прикрытие для особо пытливых. Вроде Легата… И умный Гумбольдт, не исключено, это понял и однажды решил исчезнуть. Полагал: в двух мирах исчезнуть легче, чем в одном.

Черта с два! В двух мирах вообще исчезнуть нельзя!

К примеру: испугайся они исчезновения Гумбольдта всерьез. Иначе – исчезновения носителя государственной тайны двух, по сути, разных держав… Ваши действия, господин Легат? А проще простого! Первый круг ассоциаций. Находим в шестьдесят, например, девятом Гумбольдта-юниора и даем какую-нибудь… да любая подойдет… утечку информации.

Уж Легат не знает, как Гумбольдт поступил бы, а он бы, надави местные «конторщики» на него, на Легата-юниора, сегодняшнего семнадцатилетнего парня, спортсмена, только-только школу окончившего, папа-мама живы… да он бы, узнав о том, мухой помчался бы сдаваться…

Кстати, а что страшнее для него нынешнего, из две тысячи десятого? Что его, здешнего, молодого и неопытного по жизни, например, уничтожат физически или – что его, скажем, начнут подвергать разного рода пыткам?

Страшнее – пытки. Легат не верил, что смерть его семнадцатилетнего предшественника автоматически понесет смерть его самого. Он жив, а все эти межвременные фокусы – из дурной фантастики, которой он вообще-то много лет отдал и цену ей знает. Поэтому, кстати, тоже не верит. А боль… даже не твоя, а просто близкого тебе человека… как иначе назвать себя сорокалетней давности?.. боль – это реально. И Легат, как, вероятно, и Гумбольдт в свой черед, придет и сдаст позиции. Вяжите меня люди злые, я проиграл…

И все. Похоже, думалка иссякла. Он здесь, он, будем считать, прочитал все папки из оперативного наследия Гумбольдта, он готов начать свое досье в этом времени, но он – затаился.

Легат не знал, что он будет делать.

Точнее, не так. Он чуял своим двадцать седьмым чувством, которое в нелегкие моменты невесть почему и откуда посещало его и приносило в башку абсолютно нестандартные решения, он чуял им, что такое решение где-то поблизости. Сидеть и вымучивать его – дело зряшное, проверено. Надо просто ждать и делать вид, что работаешь. Встречаться с теми и этими, разговаривать о том и о сем, действительно помогать Очкарику – вот это Легат сомнению даже не пытался подвергнуть.

Почему-то симпатичен был ему Очкарик, хотя ничего хорошего он о нем в воспоминаниях современников не читал. А дела, которые в семидесятые Контора творила, тоже говенные, чтоб не сказать крепче. Но что-то конкретно в этом мужике было. Что? А хрен его знает, приглядимся – поймем. Кстати – они почти ровесники здесь, Очкарик даже чуть-чуть моложе. А что еще? А что еще – пока непонятно. Но Легат именно чуял… а он своему чутью верил… что мужику надо помочь. Хотя он об этом – ни словом, ни намеком. Стальной солдат Партии. Он сам, кому хочет, поможет. А потом догонит и еще поможет…

И все же, и все же…

Ладно, поживем – увидим.

Дню еще плестись и плестись, а Легату делать было нечего. Можно было пойти к ребятам и нажраться в хлам. Можно, но вредно. Легат понимал, что гуляет сейчас где-то рядом с каким-то решением, не исключено – ломающим напрочь всю систему взаимодействий, отлаженную за минувшие годы двумя Конторами, или, точнее, двумя ее поколениями. Контора всегда одна! Для него – привычное состояние: чувствует, что где-то что-то зреет, поймать не может, но и не хочет. Потому что знает себя и знает, что это «что-то» в урочный час всплывет само.

Образованные люди называют сей эффект озарением. Льстит самолюбию, которого Легату не занимать стать…