Дуровъ - Все схвачено

И оно сработало, в чем Легат практически не сомневался. Он-то бывал здесь в молодые годы, он-то знал, что сюда без хорошей ксивы мимо очереди не пройдешь. А ксива у Легата была супер-дупер! Живи он здесь постоянно, проблем бы вообще не ведал. Но даже ради такой перспективы жить он здесь не собирался. Другое дело – «Шутов» послушать. Пары песен будет вполне достаточно, как он полагал…

Швейцар повел его и спутников – малость прибалдевших – к единственному свободному столику недалеко от сцены. Тут же и официант нарисовался.

– Чего пьем? – спросил Легат у парочки.

– Нет, ничего, спасибо, – быстро ответил парень, который сам был весь в сомнениях насчет их нечаянного проводника. – Мы не пьем.

– Ну и дураки. Я угощаю… – и к официанту: – Мне стольник коньячку, а моим друзьям – бутылочку хорошего сухого. И вазу с фруктами… Да, и сразу – счет. А то мне скоро уйти придется…

Именно придется, а не, к примеру, понадобится. Термин к месту надо уметь выбрать точно. Легат до сих пор умел…

А на сцене пели «Шуты». Легат смутно помнил фамилии участников группы, но уж точно не мог их различить. А между тем один из них стал действительно отличным певцом и композитором, хотя и растолстел необъятно, да и другой поет сольно на эстраде, любим публикой, несмотря на возраст.

«Шуты» пели свою песню на стихи хорошего поэта забугорной Страны Туманов, давно покойного: «А если мука суждена… Тебе судьбой… Тебе судьбой… Готов я скорбь твою до дна… Делить с тобой… Делить с тобой… И если б дали мне в удел… Весь шар земной… Весь шар земной… С каким бы счастьем я владел… Тобой одной… Тобой одной…»

И ведь пели, собаки, хорошо, душевно, даже голоса кое-какие имели место, хотя Легат знал, что один по крайней мере со временем запоет на порядки лучше, а другой – так и вовсе станет одним из первых голосов на нашей небогатой этим товаром эстраде.

Но здесь они начинали. И Легат, несмотря на не великую любовь к отечественной эстраде, был доволен своим решением прийти сюда.

Ну, джаза ждал. А этих «Шутов» забыл напрочь. И что с того. Если считать по внутренним часам Легата, то понадобилось четыре десятилетия, чтобы он смог – когда-нибудь, где-нибудь, кому-нибудь – сказать: а я в семидесятом пошел на протырку в «Четыре времени» и послушал «Шутов». Или придет к нему в Службу по какому-то важному для него вопросу этот Один-из-Первых, а Легат к слову скажет ему: «А я вас слышал аж в семидесятом в Центропарке, во „Временах“… И смягчится посетитель в начальственном кабинете, и разговор легче пойдет. Только на хрена ему эти понты?..

А тут официант коньяк принес Легату, уже откупоренную бутылку красного из все той же гордой горной республики, бокалы поставил, вазу с яблоками и – это круто! – тройкой недешевых апельсинов в центр стола водрузил. Аккуратно разлил вино в два бокала и бумажку-счет Легату протянул.

Легат глянул: на четырнадцать рублей нарадовались. Он быстро вынул из бумажника две десятки, сказал:

– Сдачи не надо. Спасибо, – и поднял бокал с коньяком, посмотрел на своих нечаянных спутников: – Видимся впервые и скорее всего в последний раз. Его величество Случай повторений не любит. Хочу выпить за вас. Я, знаете ли, умею видеть будущее, поэтому скажу вот что: у вас будут спокойные, но скучные первые десять лет жизни, считая от дня нынешнего. Ну, может пятнадцать… Потом еще лет восемь – тоже скучноватых, но – уже с надеждой. А потом – все будет зависеть только от вас. Трудно будет. Но если вам, ребята, хватит упорства, терпения, сил, наконец, то все у вас получится преотлично!

Сказал мутное, сам понял, что сказал мутное, но – чокнулись, выпили, и Легат встал:

– Успеха вам!

И пошел к выходу.

А на сцене «Шуты» пели грустное:

«Будто с неба срывал и кидал он планеты… так всегда перед смертью поступают поэты… Но пруды высыхали, и плоды увядали… И следы от походки его пропадали…»

Ушел Легат. И следы от походки его даже не появились, потому что погода нынче стояла теплая и сухая. Но ведь и песня – не про него…

Вышел из Парка, перешел один из красивейших мостов Столицы, спустился на набережную, на пристань, постучал в будку. Окошко открылось.

– Ночь на дворе. Завтра приходите.

– Мне сейчас нужно, Харон, – засмеялся Легат. – Уж извини, что разбудил.

Харон проснулся окончательно, вскочил, что-то уронил, громыхнув, выбежал на пристань:

– Возвращаетесь? Это мы сейчас. Это мы мигом… – и в катер спрыгнул, и движок сразу завелся.