Наталья Иванова - Новый Белкин (сборник)

Она уехала, а мы с сыном остались. И тут до меня дошло, что лекарств-то хватит всего на сутки. Затем, с рецептами, мне надо ехать в город, отстоящий от хутора на расстоянии восьмидесяти километров. С этой мыслью, пока сын спал (мухи, перепуганные непонятной фармакологической амброзией, были рады убраться), я выскочила из дома – и понеслась ко второму коттеджу.

Я представления не имела, кто в нем живет. Я только понимала, что в нем живут городские, и значит, надежда на помощь есть. Я хотела попросить посидеть с моим ребенком, пока я с завтра с утра съезжу в город.

Было уже совсем темно. Когда открылся золотой проем двери, меня резко ослепил свет, и я даже не смогла разглядеть, кто стоит на пороге. Я только услышала голос. В ответ на мою просьбу, голос сказал: «Конечно, я вам помогу. И прошу помочь также мне: не согласились бы вы стать моей натурщицей?»

Типичные письменные приемы, передающие эстонский акцент, опускаю.

И началась совсем другая жизнь.

Мой сын поправился.

Мне повезло попасть к таллиннским «космополитам»: хозяевами коттеджа оказался знаменитый Художник и его жена. Странно, что прежде я их нигде на хуторе не видала.

Я стала ходить к нему на сеансы.

Во время сеансов я спала. С открытыми глазами. В положении сидя. В позиции стоя. Я спала – и не верила в возможность отдыха. Я была уверена, что мне это снится. Я спала – и никак не могла отоспаться. Я спала, как бревно, честно пытаясь сохранять на своем лице не только осмысленность, но и «яркую эмоциональную оживленность». По-видимому, мне это удавалось. Во время сеансов жена Художника нянчила моего сына...

Художник именовал мои занятия «работой». Он робко просил меня не загорать, «чтобы не менялись тональные оттенки кожи». Я охотно соглашалась, не посвящая его в детали своего быта. Перерывами, сидя в плетеных креслах, мы пили кофе из хрупких фарфоровых чашечек. Кофейный столик, как всегда, сервировала жена Художника: бисквит, конфеты в изящной корзиночке, свежие фрукты и ягоды – нарядная скатерть, цветы...

Так, окруженная морем цветов и фруктов – всамделишных – и отраженных холстами, я и уехала с хутора К.

Последние свои недели на хуторе я прожила словно не там, а в параллельном – независимом – мире, где царствует вовсе не Ванда со своими вассалами, но Аполлон со своими музами. Я перестала замечать, что в мире Ванды меня игнорируют, перестала замечать сам ее мир. Возможно, и в мире Ванды что-то изменилось: внимание ко мне со стороны ее знаменитого соотечественника, меня, в ее глазах, временно реабилитировало – и частично легализовало. Художник написал множество моих портретов ( которые затем, меньше, чем за год, купили в Японии, Франции, Германии, Англии, Штатах). Почитательницам серебряной воды из соседнего коттеджа жена Художника говорила обо мне так: «Она – любимая модель моего мужа».

Таким образом, уезжала я триумфально – не только в море цветов и фруктов, но эскортируемая и собственными портретами: несколько из них художник мне подарил.

И все это было так ошеломляюще, что я как-то упустила сам момент своего отъезда. Только помню: когда я, с сыном на руках, садилась в такси, старый Олаф, закашлявшись, что-то крикнул мне со своей скамейки. Что? Я не расслышала. Да и что может крикнуть человек на прощанье?

...Потом я несколько раз ездила в Таллинн – по приглашению Художника, на его персональные выставки. Там, среди прочих работ, то есть среди елей и сосен Эстонии, среди валунов и волн Эстонии – прямо между прибрежным песком и небом Эстонии – в предгрозовом, раненном зорями воздухе – парили мои лица. И мне даже показалось, что, возможно, я, через не предвиденную мной самой дверцу, сумела наконец войти в эту потаенную страну, которую так люблю, потому что она похожа на землю моего детства, только отмытую от ила и слизи будней – вот как сон отмывает повседневное изображение, делая его предельно четким в самой глубине смысла.

И это мое предположение невозможно было ни доказать, ни опровергнуть.

Поправка заключалась лишь в том, что звезды постоянно меняют свое взаимное положение, а вместе с ними претерпевают изменения любые доказательства, опровержения, выводы.

Весной мне позвонила Э. Л. Она получила письмо от «настоящего эстонца Васи».

В письме сообщалось, что старый Олаф скончался.

Он вдруг резко ослаб – и был отправлен Вандой в больницу. Сын заступиться за него, конечно, не смог. А поскольку в больнице Олаф Калью не лежал за всю свою жизнь ни единого раза, то и умер там быстро, в три дня. («От тоски», – убежденно прокомментировал Вася, «настоящий эстонец» и заслуженный врач.)