Дия Гарина - Темна египетская ночь

Три дня тянулись как заштатный поезд, стопоривший на каждом полустанке. Я слонялся по деревне, свято веря в то, что движение отгоняет болезнь, и постепенно сатанел от ожидания. Мне даже не удалось проверить свою теорию относительно нашего с ветром консенсуса. Не то, что бы я не мог должным образом сконцентрироваться. Я просто не пытался. Потому что едва мои мысли направлялись в это русло, как ледяной комок страха подкатывал к горлу. Вопреки собственной же теории я панически боялся убедиться в том, что все произошедшее лишь череда случайностей, совпадений и предсмертного бреда. Из чего последует, что я на пять месяцев заперт в забытой богом деревне, от которой до небольшого оазиса день пути на верблюде. Между прочим, верблюд при желании бегает очень быстро.

И все-таки они прошли, эти безумно длинные три дня. А на утро четвертого я проснулся с дикой головной болью, которая живо напомнила мне, что сотрясение мозга это не круассан с шоколадом. Я даже перестал ждать Саиду и, скрючившись, лежал в «своей» комнате, пытаясь отвлечься с помощью решения в уме тройных интегралов. От боли это не избавило, но через какое-то время я забылся тяжелым сном, в котором голова все равно продолжала болеть. Проснуться мне довелось от громких завываний и дождя из песка, который влетал вместе с ветром в незастекленные окна. А еще от бормотания старосты, отчетливо доносившегося из его комнаты, несмотря на творившееся вокруг безобразие. Я осторожно подошел к занавеске, отделяющей комнатушку Али Хагама от «гостиной», заглянул… Старик молился. Истово и упорно. И мне не понадобилось много времени, чтобы понять, о чем он просил Аллаха. Песчаная буря окружила деревню непроницаемой стеной, и, значит, возвращающаяся домой Саида попала в плен к песку и ветру. Если она решит переждать, то есть небольшой шанс, что ничего страшного не случится. Если же попытается добраться до деревни, то запросто может проехать в десяти метрах от своего дома и не заметить его. А потом будут бесплодные блуждания по пустыне и два неподвижных тела – большое и маленькое, засыпаемые равнодушным песком.

Когда-то у меня был друг-геолог. При возвращении из маршрута в базовый лагерь, его застигла метель. На Курилах такое случается даже в мае. Он был рядом с палаткой, но так и не разглядел ее в обезумевшей снежной круговерти. И прополз мимо. Его нашли только утром довольно далеко от лагеря. Он умер от переохлаждения на пути в больницу.

Выплыв из омута воспоминаний я вернулся к себе в комнату, сел на лежанку и закрыл глаза. Если в моих силах дать Саиде несколько дополнительных шансов, я должен, хотя бы, попытаться это сделать. А для этого мне понадобится…

Сиреневая мгла расплескивается вокруг, постепенно заполняя мое тело текучим туманом. Я полон им от ступней до макушки, словно чаша холодной родниковой водой. Но откуда-то издалека приходит легкое дуновение, вынуждая мглу чуть-чуть потесниться. Потом еще чуть-чуть… А потом сильный порыв ветра избавляет меня от туманной пелены, наполняя легкостью и пьянящим весельем. Ветер внутри меня набирает силу и сметает прочь едва заметные контуры моего тела. Я становлюсь ветром, а ветер мной. И никакой самум не в силах мне повредить. Потому что это я бьюсь вместе с ним в припадке ненависти ко всему живому. Это я вздымаю тучи песка и обрушиваю их на замершую в страхе деревню. Это я в который раз доказываю всем, кто есть истинный хозяин пустыни. И, значит, бояться нечего.

Я поднялся с лежанки и двинулся к двери. Нет, не так. МЫ двинулись к двери. Я-ветер и ветер-я. Это было безумием, но я не протестовал. Сумасшедший или нет, но я не отступлюсь. Деревянная дверь протестующе скрипнула, и раскаленный песок рванулся мне в лицо, чтобы в следующее мгновенье бессильно рассыпаться у ног. Встречный порыв ветра с легкостью откинул его прочь, пробивая мне дорогу в буйстве воздушной стихии. Самум бесновался, но не мог даже коснуться меня своими жаркими сухими лапами. Привычное ощущение ветра, холодящего левый висок, указало направление. И я-ветер, подгоняемый ветром-мной, побрел в раскаленную печь пустыни, где Саида с сыном до последнего надеются на спасение. А я, между прочим, еще ни чьих надежд не обманывал.

И теперь не обману.

Не знаю, сколько я шел. Думаю, несколько часов – не меньше. И хоть завывающий на все лады самум удивленно замирал в трех сантиметрах от моего тела, но я все равно продвигался с большим трудом. Ноги вязли в песке, не желавшем выпускать свою добычу. Я словно брел в тягучем горячем клейстере, и каждый шаг у него приходилось отвоевывать.